– Круто, а зачем он всех хватает? – поинтересовался я, протягивая женщине пустой стакан.
– Потому что одинокий, ему хочется кого-нибудь обнять, прижать. Была бы у него кислотная женщина, другое дело, – заметила Венера многозначительно, и я не понял, шутит она или серьезно.
Поблагодарив словоохотливую продавщицу, я вышел на улицу. История была хороша, аналогов я не знал: смесь легенд про духов места, снежного человека и промышленного хоррора. Простокваша была еще лучше. Вдохнув влажный холодный воздух, я снова встретился глазами с Владимиром Ильичом. Порыв ледяного ветра пролез под телогрейку, и мелкие волоски встали дыбом, несмотря на наличие свитера. Чудовищно холодно.
По-хорошему, надо было бы залезть на памятник и все-таки выяснить, какой именно таз накрывает мир Виктории на этот раз.
Вика. Виктория Берсеньева – моя родная тетка. Она старше на двенадцать лет, но мы росли и взрослели вместе, скорее как брат и сестра. К сожалению, я слишком хорошо знаю ее и то, чем она занимается, поэтому ее настойчивость сегодня откровенно пугала. Тот, кто не знаком с моей теткой, ни за что не поверит, что профессия филолога может быть опасной. «Слово – это скальпель, который взрезает жизнь и сами наши головы. Можно прооперировать, а можно и зарезать» – так она говорит. Сама Вика, если использовать ее собственные аналогии, в основном препарировала. Безымянный текст письма мог рассказать ей, кто написал его: женщина или мужчина, сколько лет автору, какое у него образование, социальное положение, одинок он или имеет семью. Это называлось «лингвистическая экспертиза». В Следственном комитете Вику прозвали детективом с дипломом филолога. Ирония и восхищение в одном прозвище. Конечно, в основном ее дела – тихая рутина вроде клеветы, оскорбления или плагиата, но в арсенале раскрытых дел Вики были и громкие скандалы с дележом наследства, и похищения, и даже убийства[1]. Восемнадцать пропущенных звонков от такого филолога, как Вика, тянули на что-то посерьезнее обзывательств на домовом собрании.
Я уже сделал пару шагов в сторону памятника, однако, видимо, в этот момент простокваша наконец достигла желудка, и мой отравленный продуктами распада алкоголя мозг немного ожил. Я подумал, что надо идти к Валееву: как руководитель практики, только он мог помочь мне сняться с якоря по семейным обстоятельствам. Конечно, крайне не вовремя возник инцидент со спиртом, но делать нечего. Преодолевая чудовищное сопротивление раскисшей колеи, которая засасывала не хуже болотной топи, я поплелся в коровник, по дороге намереваясь заскочить к Беляночке и Смугляночке.
Глава 3. Девчонки
Если б было светло, они б сгорели со стыда.
Но кругом чернела ночь.
Улица, на которой жили Марина с Лейлой, запрокидывалась вправо, и вместе с нею запрокидывались заборы нерадивых жильцов. А вот заборы непьющих и состоятельных стояли прямо, всеми силами сопротивляясь инерции окружающей геометрии. Я уже знал всех на этой улице, и заборы, как лакмусовые индикаторы, говорили о своих хозяевах больше, чем их слова и внешность. Забор Людмилы повело едва заметно: это объяснялось тем, что одинокая баба регулярно брала на постой практикантов, которые выправляли забор.
Однако в этом году Людмиле не повезло: единственного парня, то есть меня, поселили в избе Зайнап-апы, старой татарки, показавшейся мне на первый взгляд лет ста от роду, как колдунья Гагула, которая охраняла вход в копи царя Соломона. Выглядела Зайнап-апа так, будто и вправду провела жизнь под солнцем африканской саванны, ее ссохшееся темное маленькое лицо, изрытое морщинами, освежали только яркие бусинки глаз с набрякшими веками, привыкших щуриться – то ли от смеха, то ли от слез.
Зайнап-апа еще кое-чем была похожа на Гагулу. Ей также был известен вход в некое подземелье, куда вела крутая, скользкая земляная лестница. Из подземелья с большой важностью извлекались соленья, сыры и домашние колбасы. Вместо шаманских заклинаний Зайнап-апа играла на гармони – она называла ее гармун – и распевала лихие матерные частушки: «У хазрата много рыбы, у Равиля – караси. У татарки жопа мыта. Ох, якши, якши, якши»[2]. Пять лет назад Зайнап-апа схоронила мужа, и Валеев прикомандировал меня сюда для срочной помощи по дому. В первую очередь всех и здесь волновал пресловутый забор.