— Нет, правда, красиво сделали, — сказал Марков.
— Будь здоров парни повкалывали, от души. Мотор-то ведь новенький поставили, теперь до нашей красули этому летуну куда-а! Два подфарничка — так, аккумулятор — зверь… А сигнальчик-то? С «оппель-адмирала» ребята переставили — симфо-о-ония, Михалыч!
Сурин просунул в машину руку, и чистое трезвучие прокатилось по двору…
— Все, Михалыч, можешь докладывать командарму — транспорт в порядочке! — Сурин лихо захлопнул дверцу. Кто-то окликнул Сурина от ворот:
— Егор Павлыч! Тут немец вот, с бумагой какой-то!
Часовой у ворот, высокий солдат в затянутой новым ремнем шинели, с автоматом на левом плече, стоял рядом с пожилым немцем в черном длинном пальто. Немец снял шляпу.
— Впусти, Ефремов, — сказал Сурин. — Товарищ лейтенант глянет, чего там.
Солдат приоткрыл створку ворот из мелко плетеной стальной сетки, и немец, не надевая шляпы, бочком вошел во двор.
— Покрой кумпол-то, дядя, — сказал Сурин и пошлепал ладонью по верху своей фуражки.
Пухлое лицо старика улыбнулось. Он надел шляпу.
— Драстуте, господа официрен.
— Привет, дядя, — сказал Сурин и глянул на Маркова. — Вот, дядя, товарищ лейтенант. Чего у тебя?
Немец достал из внутреннего кармана пальто целлофановый пакетик, раскрыл и протянул Маркову лист бумаги, сложенный квадратом.
— Пожалюста… читать, да, господин лейтнант. Прошу очен, да.
Марков развернул лист. На толстой бумаге — неровные синие строчки. Посередине листа — одними заглавными буквами:«справка».
— Мне-то можно слушать? — сказал Сурин, кашлянув.
— Почему ж нельзя? Слушай… Справка…
— Ага.
— «Выдана настоящая справка действительно немцу Ханнике Теодору в том…
— По форме написано, — сказал Сурин.
— …в том, что он во время нашей работы у него по хозяйству его ресторана «Шютценхауз», взятых из лагеря, никаких мер по нашему наказанию не оказывал. Жилье предоставил хорошее с печным отоплением (торфобрикетом), жалоб на питание особых не имеем. Также должны честно отметить, когда обнаружил нас, как мы слушали Москву по его приемнику, боясь, что он донесет по индстанции…»
— По инстанции, чай?
— Да я читаю, как тут написано, — усмехнулся Марков. — «…по индстанции не донес, в виду чего мы слушали товарища Левитана беспрепятственно. Политически настроен сознательно, предъявлял нам в праздник 7 ноября 1944 года партбилет социал-демократической германской партии с 1921 года».
— Гляди ты, — сказал Сурин.
— Выдана настоящая для предъявления командованию Красной Армии на предмет справедливого отношения к Ханнике Теодору 1891 года рождения.
К сему: Моняков Федор Федорович…
— Ага, славянин…
— …бывший красноармеец 141-й тяжелой пушечной Новгородской бригады.
Чхеидзе Павел Христофорович, бывший красноармеец-орденоносец 201-й стрелковой Гатчинской дивизии. 30 января 1945 года.
Примечание. Печать к оной справке ставим у бывшего бургомистра с зачеркиванием фашистского знака собственноручно».
— Ну-у, сила! — Сурин засмеялся. — Порядок, дядя. Норма будет, не бойся. Русские за добро добром, понял?
Марков свернул бумагу.
— Вы что хотели… Ханнике?
Немец снял шляпу. Длинные темные волосы его влажно блестели.
— О, господин лейтнант! Не прогоняль мой дом! Господин лейтнант!
— Ваш дом?
— Да, да, господин лейтнант! Девушка… зольдат, да! Приходиль, говориль: «Фриц выгоняйт!» Да, так она сказаль! О, нет, нет наци, нет! Нет фашизм, нет! Майн брудер биль… Брат биль на Моабит[6], да! О, нет наци!
— Ладно, ладно, дядя, вот ты какой горячий! — сказал Егор Павлович. — Разберемся. Не кипятись.
Марков вздохнул.
— Где ваш дом?
— Два дом, мой тут, да! — Немец махнул рукой.
— Третий дом? Ресторан? — сказал Егор Павлович.
— Да, третий ест, да!
Марков посмотрел на Егора Павловича.
— Может, к коменданту его?
— Да чего нам мудрить, Михалыч? Пойдем поглядим, приедет комендант — скажем… Дядя, видать, ничего, раз такую бумагу ему отвалили славяне…
— Ну… хорошо.
— Веди в гости, дядя! — засмеялся Сурин и стал застегивать пуговицы своей куртки.
Паркетный пол — в черно-желтую крупную клетку — блестел, навощенный, наверное, сегодня утром, как подумал Егор Павлович.
— Гляди, Михалыч, — сказал, ухмыльнувшись, Егор Павлович. — Германия пузыри пускает, а тут паркет надраили, а?
Ханнике улыбнулся, на ходу сбросил пальто.
— Пожалюста, пожалюста, господа! — Он отодвинул два тяжелых стула возле маленького стола, рысцой убежал в дверь за дубовой стойкой, вернулся без пальто, с белой накрахмаленной скатертью…