— Миссис Дженкинс.
— И она тебе нравится? — спросила мама и посмотрела на мальчика. В первый раз за все это время.
И он притворился, что уже все для себя решил, и сказал:
— Нет?
— Ты ее любишь?
— Нет.
— Ты ее ненавидишь?
И этот маленький бесхребетный червяк сказал:
— Да?
И мама сказала:
— Ты все правильно понимаешь. — Она наклонилась к нему и посмотрела прямо в глаза и сказала: — Ты сильно ее ненавидишь, эту миссис Дженкинс?
И наш мелкий засранец сказал:
— Сильно-сильно?
— Сильно-сильно и еще в два раза сильнее, — сказала мама и протянула ему руку. — Пойдем. Нам надо успеть на поезд.
Крепко держа его за руку, она потащила его за собой по проходу — к выходу.
— Ты мой. Только мой. Навсегда. Помни об этом.
Когда они вышли на улицу, она сказала:
— Да, кстати. На всякий случай. Если когда-нибудь тебя спросят в полиции или вообще кто-нибудь спросит… сейчас я тебе расскажу про те гадости, которые эта так называемая приемная мать творила с тобой всякий раз, когда вы оставались одни.
Глава 10
В доме, где я сейчас живу, в старом мамином доме, я разбираю ее бумаги: ее институтские лекции и зачетки, ее банковские счета, ее протоколы и заявления. Стенограммы судебных процессов. Мамин дневник, запертый на замочек. Вся ее жизнь.
В следующий раз, когда я прихожу к маме в больницу, я — мистер Беннинг, адвокат, защищавший ее на суде по обвинению в киднепинге, как раз после случая со школьным автобусом. Еще через неделю я — Томас Уэлтон, которому удалось сократить ей срок тюремного заключения до полугода, когда ее признали виновной в нападении на животных в зоопарке. Еще через неделю я — адвокат по гражданским делам, который едва не свихнулся с ее делом о злоумышленно причиненном вреде, когда она учинила дебош на балете.
Есть состояние противоположное дежа-вю. Оно называется «жаме-вю». Это когда ты постоянно встречаешься с одними и теми же людьми или приходишь в одно и то же место, из раза в раз, но каждый раз для тебя — как первый. Все — незнакомцы. Всё — незнакомо.
— Как там дела у Виктора? — спрашивает мама в мой следующий визит.
Кем бы я ни был сегодня. Очередной адвокат du jour.[7]
А кто это, Виктор? — хочу я спросить.
— Вам лучше не знать, — говорю. Это разобьет вам сердце. Я спрашиваю у мамы: — А каким он был, Виктор, когда был маленьким? Чего он хотел от жизни? У него была цель? Или мечта?
Я себя чувствую как актер из какой-нибудь мыльной оперы, которую смотрят актеры другой мыльной оперы, которую смотрят актеры еще одной мыльной оперы, которую смотрят уже настоящие люди — где-то там, далеко. Каждый раз, когда я прихожу к маме в больницу, я высматриваю в коридоре женщину-врача в очках в черной оправе, с длинными черными волосами, собранными в пучок, и сексуальными ушами.
Доктор Пейдж Маршалл, с ее дощечкой для бумаг. С ее пугающими мечтами о том, как помочь моей маме прожить еще десять — двадцать лет.
Доктор Пейдж Маршалл — еще одна потенциальная доза сексуальной анестезии.
Смотри также: Нико.
Смотри также: Таня.
Смотри также: Лиза.
У меня складывается ощущение, что я произвожу весьма невыгодное впечатление — своими стараниями.
В моей жизни не больше смысла, чем в дзенском коане.
Поет домовой крапивник, но я не уверен, настоящая это птица или сейчас ровно четыре часа.
— Память у меня слабая стала, — говорит мама. Она трет виски большим и указательным пальцем, обхватив лоб рукой, и говорит: — Наверное, я должна рассказать Виктору правду о нем. И это меня беспокоит. — Она говорит, откинувшись на подушки: — Я даже не знаю. Наверное, надо ему рассказать. Пока не поздно. Но я сомневаюсь. Хотя он, наверное, должен знать, кто он такой.
— Да, наверное, — говорю я. Я принес шоколадный пудинг и пытаюсь засунуть ложку ей в рот. — Хотите, я ему позвоню, и он будет здесь через пару минут.
Пудинг — светло-коричневый и ароматный, под холодной темно-коричневой корочкой.
— Но я не могу, — говорит она. — Я себя чувствую виноватой, мне будет стыдно. Я даже не знаю, как он это воспримет.
Она говорит:
— Может быть, ему лучше не знать.
— Тогда расскажите мне, — говорю я. — Снимите с себя этот груз. — Я обещаю, что ничего не скажу Виктору, пока она не даст разрешение.
Она смотрит на меня, прищурившись. Морщины у рта — все коричневые от шоколадного пудинга. Она говорит:
— Но откуда я знаю, можно ли вам доверять. Я даже толком не знаю, кто вы.
Я улыбаюсь и говорю: