Это всегда вызывает у них интерес.
Если кто знает, пусть поднимет руку.
Не поднимает никто.
По-прежнему изучая щипцы, я спрашиваю:
— Ну что? Неужели никто не знает?!
Рук по-прежнему не видно.
— Нет, правда, — говорю я, щелкая раскаленными щипцами, — вам должны были рассказывать на уроках истории, как в те времена убивали маленьких мальчиков.
Учительница ждет снаружи. Пару часов назад, пока детишки чесали шерсть, мы с ней — с учительницей — по-быстрому перепихнулись в коптильне, и она наверняка подумала, что это выльется во что-нибудь романтическое, но — увы. Может быть, я и шептал ей чего-то такое, уткнувшись носом в ее аппетитный пружинистый задик; удивительно даже, чего только женщины не напридумывают себе, если у тебя случайно сорвется: «Я тебя люблю».
В десяти случаях из десяти парень имеет в виду: Я люблю это дело.
На тебе грубая льняная рубаха, галстук, короткие штаны до колен — но все равно все тебя хотят. Тебя можно снимать на обложку какого-нибудь колониально-любовного романа в дешевом бумажном издании, где много романтики и в меру стыдливых эротических сцен. Я шептал ей:
— Моя красавица, дай мне проникнуть в тебя. Отдайся мне, раздвинь ножки.
Интимные непристойности восемнадцатого века.
Учительницу зовут Аманда. Или Алиса, или Ами. В общем-то какое-то имя на «А».
Просто задайся вопросом: чего бы Иисус никогда не сделал?
И вот теперь я сижу перед ее классом, и руки у меня черные от золы, и я сую щипцы обратно в горячие угли и маню ребятишек пальцем, мол, подойдите поближе.
Дети, которые сзади, подталкивают тех, что спереди. Те, которые спереди, оглядываются назад, и кто-то из них кричит:
— Мисс Лейси?
Тень за окном означает, что мисс Лейси наблюдает за тем, что тут у нас происходит, но когда я смотрю в окно, она быстренько пригибается.
Я делаю школьникам знак: подойдите поближе. Я говорю им, что старый детский стишок про Джорджи-Порджи на самом деле про короля Георга Четвертого, которому всегда было мало.[17]
— Чего ему было мало? — спрашивает кто-то из ребятишек.
И я говорю:
— Спроси у учительницы.
Мисс Лейси продолжает скрываться в засаде.
Я говорю:
— Вам нравится этот камин? — и киваю на огонь. — Чтобы камин хорошо работал, надо чистить трубу. А трубы в каминах узкие, взрослый человек туда не пролезет. Поэтому раньше хозяева заставляли мальчиков-слуг забираться в трубу и счищать сажу.
Мальчикам приходилось раздеваться догола, говорю я, потому что трубы были такие узкие, что в одежде они могли и застрять.
— И вот мальчик лезет в трубу… — говорю я, — как Санта-Клаус… — говорю я и достаю из камина раскаленные щипцы, — только совсем голый.
Я плюю на раскаленный кончик щипцов, и слюна шипит. Громко-громко — в тихой-тихой комнате.
— И знаете, как они умирали, эти мальчики-трубочисты? — говорю я. — Кто-нибудь знает?
Я не вижу поднятых рук.
Я говорю:
— Знаете, что такое мошонка?
Никто не говорит «да», никто не кивает, и я говорю:
— Спросите у мисс Лейси.
Там, в коптильне, мисс Лейси сделала мне очень даже умелый минет. Она периодически прерывалась и смотрела на меня. В мутном задымленном свете, в окружении пластмассовых окороков и колбас. Потом она вытерла рот и спросила, как я предохраняюсь.
— Как я предохраняюсь? — сказал я. — Сейчас 1734 год, ты забыла? Пятьдесят процентов всех новорожденных рождались мертвыми.
Она дует на прядь волос, упавшую на глаза, и говорит:
— Я не это имела в виду.
Я облизываю ей грудь, провожу языком вверх по горлу и беру в рот ее ухо. Запустив пальцы ей во влагалище, я говорю:
— У тебя есть какие-то заболевания, о которых мне надо знать?
Она облизывает палец и говорит:
— Я всегда очень тщательно предохраняюсь.
И я говорю:
— Это правильно.
Я говорю:
— Меня за это могут погнать с работы, — и надеваю презерватив.
Она проводит обслюнявленным пальцем между моими напрягшимися ягодицами и говорит:
— А мне сейчас каково, как ты думаешь?
Чтобы не кончить прямо сейчас, я думаю о дохлых крысах, гнилой капусте и общественных туалетах системы «яма с настилом». Я говорю:
— Я имею в виду, что латекс изобретут только лет через сто.
Я тыкаю в сторону школьников кочергой и говорю:
— Эти мальчики вылезали из труб, все покрытые сажей. И сажа въедалась им в руки, колени и локти. А мыла тогда еще не было, так что им приходилось ходить чумазыми.
Вот так они и жили. Каждый день им приходилось лазить к кому-то в трубу. В темноте, дыша сажей и копотью. Они не ходили в школу. И у них не было телевизора, и видеоигр, и соков манго-папайя; у них не было магнитофонов и музыки. У них даже обуви не было. И каждый день — все одно и то же.
17
Стишок из сборника «Стихи Матушки Гусыни» в переводе Г. Варденги звучит так: