Потом я позвонил на телевидение и сказал то же самое.
Вот как все началось.
Я не стал объяснять, почему я все это затеял. Потому что мне просто хотелось, чтобы он понял, что я ему нужен. Мне хотелось стать ему необходимым.
Но мои объяснения очень сильно порезали на телевидении, и в результате я получился каким-то полоумным маньяком, потным от возбуждения, который орет на репортера, чтобы тот убирался, и явно норовит треснуть кулаком по объективу камеры.
— Друг, — говорит Денни.
Бет записала мое выступление на видео — еще несколько секунд из жизни в окаменевшем времени, — и мы смотрим его снова и снова.
Денни говорит:
— В тебя словно бесы вселились.
На самом деле в меня вселились не бесы. Скорее наоборот. Одержимый идеей божественной благости, я пытаюсь быть добрым, хорошим и чутким. Пытаюсь творить маленькие чудеса, чтобы потом перейти к большим.
Я вынимаю термометр изо рта. 101 по Фаренгейту.[28] Пот льется с меня ручьями. И я говорю Бет:
— Я тебе весь диван испачкал.
Бет берет у меня термометр, смотрит, сколько там набежало, и кладет мне на лоб прохладную руку.
И я говорю:
— Раньше я думал, что ты — безмозглая девка. Тупая как пробка. Прости меня, ладно?
Быть Иисусом — значит быть честным.
И Бет говорит:
— Все нормально. — Она говорит: — Мне в общем-то наплевать, что ты обо мне думаешь. Мне важно, что думает Денни. — Она встряхивает термометр и снова сует его мне под язык.
Денни включает обратную перемотку, и вот он я — снова.
Руки болят. Кожа на кистях вся сморщилась после работы с известью. Я говорю Денни: и как оно, быть знаменитым?
У меня за спиной в телевизоре стена из камней изгибается полукругом. Можно понять, что это — основание круглой башни. В стене чернеют провалы, где потом будут окна. Сквозь широкий дверной проем видны пролеты широкой лестницы. Другие стены, примыкающие к основной башне, пока только намечены, но уже можно понять, где что будет — другие башни, крытые галереи, колоннады, поднятые водоемы, утопленные внутренние дворы.
Голос репортера за кадром:
— Что это будет? Дом?
И я говорю: мы не знаем.
— Или это какая-то церковь?
Мы не знаем.
Репортер входит в кадр. Это мужчина, с темными волосами, приподнятыми надо лбом и закрепленными лаком. Он сует мне под нос свой ручной микрофон и говорит:
— Так что же вы строите?
Когда достроим, тогда и узнаем.
— А когда вы достроите?
Мы не знаем.
После того, как ты столько лет прожил один, так приятно говорить «мы».
Денни тычет пальцем в экран телевизора и говорит:
— Вот это здорово.
Он говорит: чем дольше мы будем строить, чем дольше мы будем творить, созидать — тем лучше. Пока мы заняты делом, нам будет легче мириться с тем, какие мы несовершенные и убогие. Надо продлить удовольствие.
Рассмотрим концепцию Тантрической Архитектуры.
Там, в телевизоре, я говорю репортеру:
— Дело не в том, чтобы что-то построить. Важен не результат, а процесс.
Самое смешное: я действительно искренне убежден, что я помогаю Денни.
Каждый камень — день из жизни Денни. День, прожитый не зря. Гладкий речной гранит. Черный базальт. Каждый камень — маленькое надгробие. Маленький памятник дням, когда все, что делает большинство людей, испаряется, выдыхается или устаревает почти в ту же секунду. Но репортеру я этого не говорю. Я не спрашиваю его, что происходит с его репортажем после того, как он выйдет в эфир. Эфир — летучее вещество. Может быть, и существуют архивы таких трансляций, но все равно их потом стирают. В мире, где все, что мы делаем, исчезает почти мгновенно, где время, усилия и деньги тратятся, в сущности, ни на что, Денни с его камнями кажется совершенно нормальным — среди сборища ненормальных.
Но репортеру я этого не говорю.
Там, в телевизоре, я размахиваю руками и говорю, что нам нужно больше камней. Если кто-нибудь принесет нам камней, мы будем очень ему признательны. Если кто-то захочет помочь, это будет вообще замечательно. Волосы у меня топорщатся во все стороны, они потемнели от пота, раздутый живот выпирает вперед. Я говорю: мы не знаем, что это будет. И что из этого выйдет. И самое главное: не хотим знать.
Бет уходит на кухню, чтобы приготовить попкорн.
Я умираю как есть хочу. Но не буду. Боюсь.
В телевизоре — последние кадры. Каменная стена. Фундамент под длинную лоджию с колоннадой, которая когда-нибудь вознесется до самой крыши. Пьедесталы под будущие статуи. Котлованы под будущие фонтаны. Намеки на контрфорсы, фронтоны, купола и шпили. Арки под будущие сводчатые потолки. Основания будущих башенок. Кое-где они уже заросли травой и сорняками. Ветви кустов и деревьев лезут внутрь сквозь пустые проемы под окна. Внутри, вместо пола, — трава по пояс. И вот самый последний кадр — главная башня, которую мы, надо думать, вообще никогда не достроим. При жизни.