А между тем немецкий офицер продолжал рассуждать:
– …Мы знать, что вы не есть так развиты, как есть мы. Но я знать, что вы хотеть этого. Мы помогать, немецкая нация помогать стать вам культурными…
– Нашел тоже дурачков, – проворчал Егорыч, смачно сплюнув. – И чем фашистское отродье поможет нам? Сеять хлеб, косить траву и доить коров мы и сами умеем. Не академики, да. Но читать и писать умеем. И на том спасибо. А большего нам и не надобно.
– …Коммунисты говорить вам, что мы, немцы, считать вас людьми второго сорта. Большевистская пропаганда утверждать, что великая Германия хотеть завоевать вашу страну и сделать вас рабами или полностью истребить. Это есть ложь! Мы хотеть дать вам свободу. Мы хотеть дать вам мир. Мы требовать послушание. Это есть единственное условие.
– Ну вот, я так и думал, – заметил дед Михаил хмуро. – А ты, Егорыч, не верил.
– А че не верить? Верю. Ничего другого от них ждать не приходится. Только не предполагал, что они предложат нам сотрудничество.
– Да какое сотрудничество, Павел Егорович, – возмутилась Валя, – мы – не более чем орудие труда. Бесплатная рабочая сила, неужели не понятно? Кто же будет их кормить? Естественно, мы.
Ульяна посмотрела на соседку и, вскинув брови от удивления, поинтересовалась:
– Ой, нешто я слышу здравые речи? Когда ж ты прозрела?
– Вот приставучая баба, – одернула ее Матвеиха. – Доведешь ты меня до греха, повыдеру я твою чёрну косу. Вот вернется Петр Фомич, я все ему расскажу: и о речах антисоветских, и о нежелании на работу идти… о многом расскажу. На партсобрании тогда и решим, как твой поганый язычок укоротить.
– Да ты никак повредилась рассудком, баба Матрена. На каком собрании? Какой Петр Фомич? Да оглянитесь вы все вокруг! Все, закончился коммунизм. Где ваши партработнички? Бежали? Только пятки их и сверкали. Оставили нас на произвол судьбы. Мол, выкарабкивайтесь сами.
– Она права, – тихо ответила Валентина.
– Права? Да как ты можешь так говорить? – придя в негодование, выпалила Матвеиха. – Ты – комсомолка, жена коммуни…
– Вот пустомеля, вот трещотка, – обозлился на нее дед Михаил. – Да об этом молчать нужно. Ты что, хочешь, чтоб ее расстреляли? Разве ты не слышала, что они ведут войну с большевиками? Дурна ты баба!
Матвеиха всплеснула руками и заохала:
– Прости, родненькая, язык-то как помело. Совсем из ума выжила.
– Да не переживайте вы, – обняв за плечи пожилую женщину, на глазах которой появились слезы раскаяния, ласково проговорила Валя. – Я ведь знаю, что вы не нарочно.
– Да тише вы, курицы, – шикнул на них Егорыч, – нашли время кудахтать. Лучше послушайте, что важный индюк гутарит.
Женщины замолчали и прислушались к продолжавшему говорить немцу. От хвалебных речей, в которых он превозносил Германию и ее народ, называя его «высшей расой», фашист перешел к обязанностям «свободного» народа.
– Мы организовать общий двор, там хранить зерно, картошка, свекла. Вы работать на полях, собирать урожай и нести на этот двор. Все должны работать: женщины, старики и дети. Отказ есть противодействие командованию германской армии и за это расстрел. Плохо работать – расстрел. Помогать партизанам – расстрел. Вы работать хорошо, мы не трогать русских женщин. Мы уважать их как немецких женщин. Вы уважать, кормить, стирать белье немецких солдат – мы не трогать сельских жителей. Кто есть главный?
Штурмбанфюрер обвел взглядом разгневанную, но молчаливую толпу.
– Я спрашивать: кто есть главный?
– Воюет наш председатель, – послышался голос из самой гущи.
– Ich verstehe11, – кивнул головой немецкий офицер. – Кто есть за него?
– Ну, я, – нехотя ответил дед Михаил, медленно пробираясь сквозь людей.
– Не ходи, родненький, – запричитала баба Матрена. – Убьют!
– Ты есть старик.
– Так в деревне остались лишь бабы, старики да дети, товарищ… как звать-то вас?
– Штурмбанфюрер Штольц, – коротко ответил немец.
– Дюже трудно для меня… уж не обессудьте.
– Что есть «обессудьте»? – не понял тот.
– Э-э-э, ну, стало быть, простите. Сложно… штурмбан… тьфу, не выговорить.
– Ja, natürlich12, хорошо. Я есть майор, по-вашему, – объяснил немецкий офицер стоявшему перед ним старику.
– Ну, это уже легче, товарищ… господин майор, – хмыкнул дед Михаил.