Восстание охватило весь правый берег Днепра. Оно стало разгулом стихии, не щадящей никого. Вековая ненависть выплеснулась наружу, кровь лилась рекой.[40] Когда я слышу, что Хмельницкий совершил ошибку, двинув свое войско туда, в то время как его следовало двинуть сюда, что Хмельницкий должен был заключать не такой договор, а совсем другой, что он напрасно поступил так, а не поступил этак, я вспоминаю иронию Руставели, сказавшего: «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». К тому же, критики Хмельницкого не просто наблюдают его великий бой со стороны, им еще и известны последующие события.
Но им не может быть известно все то, что видел, знал и повседневно был обязан учитывать гетман. Говорят, будто с мая по сентябрь 1648 года он терял время зря. На самом деле он мог ждать действий Москвы. Ведь в своем письме царю Хмельницкий убеждал его, не упуская удобный случай, наступать на Польшу через Смоленск, в то время как казаки двинут на нее с юго-востока. В то время не было телевидения, и гетман не мог узнать из сводки новостей, что в Москве начался «соляной бунт», вместо правительства Морозова пришло правительство князя Черкасского, спешно созывается Земский собор, пылают пожары и царю не до Польши.
Возможно и другое. Хмельницкий был вправе рассчитывать, что Польша пойдет на требуемые им уступки без нового кровопролития, из одного страха перед Швецией. Вот-вот должен был быть подписан Вестфальский мир, Швеция развязывала себе руки, и для противостояния этой стране Польше позарез была нужна казацкая дружба.
А может быть, Богдану важнее было остановить кровавый разгул в Правобережье?
Либо имелись совсем другие причины, разглядеть которые через три с половиной века нам уже не дано.
В любом случае, стоя все лето у Белой Церкви, Хмельницкий вовсе не терял времени. Он приводил в порядок толпы бунтовщиков, превращал их в армию.
Польша все лето собирала шляхетское ополчение и собрала 36 тысяч красавцев, щеголявших соболями, золотыми шпорами, богатством упряжи и нарядов. В лагерь у реки Пилявки каждый пан прибыл с толпой слуг и сундуками серебряной посуды. «Против мужицкой сволочи, — говорили паны, — не стоит тратить пуль; мы их плетками разгоним по полю!»
В сентябре Хмельницкий наконец выступил в поход. От первого же натиска шляхетское ополчение кинулось бежать, побросав дорогое оружие. Спасло панов лишь то, что казаки увлеклись дележом неслыханной добычи. «Почему Хмельницкий не двинулся сразу на Варшаву а пошел на Львов?» — этот вопрос, порой с возмущением, задают и современные историки, забывая о том, что Хмельницкий пошел не просто на Львов, он пошел на Галичину, где жил его народ. Наш историк Николай Костомаров (также считавший, что Хмельницкий совершил историческую ошибку) писал: «Хмельницкий мог идти прямо на Варшаву, навести страх на всю Речь Посполитую, заставить панов согласиться на самые крайние уступки; он мог бы совершить коренной переворот в Польше, разрушить в ней аристократический порядок, положить начало новому порядку, как государственному, так и общественному». Вот именно, мог. Но это означало бы взять на себя ответственность за страну, которой он присягал и много лет верно служил, но чужую. Хмельницкий же хотел освободить свою и отвечать за нее — перед нею и Богом.
Он присягнул новому польскому королю Яну Казимиру и вернулся в январе 1649 года в Киев триумфатором. Вся Украина понимала, что возврат к той жизни, какая была до восстания, невозможен. К Хмельницкому стали прибывать иностранные послы, к нему обращались как к государю суверенной страны.
И именно в это время, на новом взлете своего торжества, Богдан отправляет в Москву своего представителя полковника Силуяна Му-жиловского с повторением просьбы принять Украину под власть России и оказать военную помощь. Может быть, все дело было во втором, а не в первом? Может быть, получить военную помощь было важнее, чем оказаться под властью страны, которая тебя выручит?
Прибыли к Хмельницкому и «комиссары» польского короля. В присутствии казацкой рады они вручили Богдану грамоту на гетманство и гетманскую булаву, осыпанную сапфирами. Рада закричала: «Зачем вы, ляхи, привезли эти игрушки? Владейте себе своей Польшей, а Украина пусть нам остается!»
Хмельницкий дал Польше последний шанс сохранить Украину в составе Речи Посполитой, хотя и сам не верил в такой шанс. Его условия были: киевский митрополит получает первое после католического примаса место в польском сенате; все должности на православных землях отходят к православным; униатские церкви уничтожаются, костелы пока остаются; казацкий гетман подчиняется напрямую королю, других начальников над ним нет; имения и собственность поляков в Украине сохраняются.[41]
40
В «Летописи Самовидца» мы читаем: «…костели палили, обвалювали, ксіон-зов забияли, двори зась и замки шляхецкіе и двори жидовскіе пустошили, не зоставаючи жодного цілого. Рідкий в той кріві на тот час рук своих не умочил и того грабления тих добр не чинил».
41
Устно же Хмельницкий добавил послам: «Я теперь единовладец и самодержец русский. Весь черный народ поможет мне. Не пойду войною за границу; не подыму сабли на турок и татар; будет с меня Украины, Подолии, Волыни; довольно достаточно нашего русского княжества по Холм, Львов, Галич. Не останется ни одного князя, ни шляхтишки на Украине; а кто из вас хочет с нами хлеб есть, тот пусть войску запорожскому будет послушен».