По поручению царя русский посол в Польше князь Борис Репнин-Оболенский посулил полякам забыть все московские претензии к Варшаве, если она помирится с Хмельницким на основе Зборовского договора. Поляки гордо ответили, что не станут с ним мириться ни по Зборовскому, ни даже по Белоцерковскому договору, а приведут казаков к тому положению, в каком они находились до начала междоусобия. На это Репнин-Оболенский сказал, что в таком случае царь не будет более посылать в Польшу послов, а велит написать о неправдах польских во все окрестные государства и будет стоять за православную веру и за свою честь, как Бог поможет. Это было предупреждение о войне.
Когда осенью 1653 года поляки, казаки и крымцы сошлись в очередной раз — теперь на берегу Днестра, у местечка Жванец, крымский хан, верный своей привычке, опять изменил Хмельницкому. Поляки, не надеясь на победу, сумели склонить хана к сепаратному миру на предельно унизительных для польской стороны условиях: хан порывает с Хмельницким — и в награду может на обратном пути грабить все, что ему вздумается и уводить с собой сколько угодно пленников. В землях гордой польской короны! Сверх того хан получал единовременно сто тысяч червонных и девяносто тысяч ежегодно. До конца года татары невозбранно грабили шляхетские дома («по самый Люблин») и увели в плен множество шляхты обоего пола — это было им гораздо выгоднее, чем грабить бедных украинских хлопов.[45]
1 октября 1653 года царь Алексей Михайлович созывает в Грановитой палате «Земский собор всех чинов». Участники собора должны были дать ответ на вопрос: принимать ли гетмана Хмельницкого со всем войском казацким под царскую руку? Высказывались по куриям: «Освященный собор» (патриарх и духовенство) дал благословение, Боярская дума с думными боярами и думными дьяками ответила положительно, служилые люди обещали биться, не щадя головы, гости (купцы) и торговые люди вызвались жертвовать деньги на предстоящую войну. Дело было решено. Алексей Михайлович не скрывал радости. Он считал, что это начало долгожданного торжества православия и православного царства.[46]
Восьмого января 1654 года в Переяславе собралась казацкая рада, и Хмельницкий в присутствии московских послов произнес перед ней речь: «Нам нельзя более жить без государя. Мы собрали сегодня явную всему народу раду, чтобы вы избрали из четырех государей себе государя. Первый — царь турецкий, который много раз призывал нас под свою власть; второй — хан крымский; третий — король польский; четвертый — православный Великой Руси царь восточный. Турецкий хан бусурман, и сами знаете, какое утеснение терпят братия наши христиане от неверных. Крымский хан тоже бусурман. Мы по нужде свели с ним было дружбу и через то приняли нестерпимые беды, пленение и нещадное пролитие христианской крови. Об утеснениях от польских панов и вспоминать не надобно. А православный христианский царь восточный одного с нами греческого благочестия; мы с православием Великой Руси единое тело церкви, имущее главою Иисуса Христа. Этот великий царь христианский, сжалившись над нестерпимым озлоблением православной церкви в Малой Руси, не презрел наших шестилетних молений, склонил к нам милостивое свое царское сердце и прислал к нам ближних людей с царскою милостью. Возлюбим его с усердием. Кроме царской высокой руки, мы не найдем благоотишнейшего пристанища; а буде кто с нами теперь не в совете, тот куда хочет: вольная дорога».
Рада закричала: «Волим под царя московского!»
Верен ли был выбор Богдана Хмельницкого
Мы никогда не узнаем, сколько мучительных раздумий и сомнений пережил Богдан за три месяца между вестью о решении Земского собора и созывом рады в Переяславе. Нам уже никогда не станут известны все его мотивы, только часть их. О чем мы можем догадываться, так это о том, какова была главная цель Хмельницкого, его мечта-максимум. Просвещенные современники Богдана говорили, что он хочет возродить «древнерусское княжество». Полякам, пытавшимся позже начать новые переговоры с ним, он говорил о своем желании видеть свободными все древнерусские земли. Все — ни больше, ни меньше. «Пусть Королевство Польское откажется от всего, что принадлежало княжествам земли Русской… Пусть поляки формально объявят русских [сегодня мы бы сказали: украинцев и белорусов] свободными, подобно тому, как испанский король признал свободными голландцев».[47]
45
Вскоре после этого Ислам-Гирей был отравлен украинкой из своего гарема, мстившей за горе родной страны, — еще один шекспировский сюжет.
46
В Москве были и противники такого решения. Западник и сторонник союза с Польшей боярин Афанасий Ордин-Нащокин отговаривал царя вплоть до самого Собора. Против соединения с Украиной были все Милославские, родственники жены царя. Но никто не сумел ослабить его решимость и благочестивое рвение.
47
Такую цель мог иметь только человек, знающий историю, — а Хмельницкий, как мы помним, был ее знатоком и любителем, ему были известны подробности падения Рима, он имел свою точку зрения на ругов-русов, и уж конечно знал историю княжеской Руси не только по польским книгам Бельского и Стрыйковского. Человеку, лишенному исторических представлений или равнодушному к истории, подобная цель вряд ли пришла бы в голову. В этом Хмельницкий предвосхитил XIX век, когда именно историки пробудили многие «молодые» народы Центральной, Восточной и Южной Европы, став отцами национального возрождения. В этом парадоксальное, как может показаться, родство Хмельницкого с первым руководителем Украины и ее великим историком Михаилом Сергеевичем Грушевским.