Ульрика поползла обратно к стволу дерева, оглохшая, растерянная. В Прааге она думала обрести цель и смысл, которым собиралась заполнить оставшуюся ей вечность. Чем заняться теперь? У нее нет друзей, она нигде не могла завести их. Ульрика не способна жить среди людей и не терпит вампиров. Что ей теперь делать? Куда идти?
Из окна донесся приглушенный стон наслаждения. Ульрика бросила последний взгляд на занавес — он чуть колыхался — и отвернулась. С глубоким вздохом она принялась спускаться с дерева. Девушка, может, не знала, куда ей теперь идти, но и оставаться здесь она не хотела. Это было выше ее сил.
Ульрика бесцельно бродила по Прааге, не в силах думать, отупев от горя. Она сильно растерялась, чтобы размышлять, и слишком расстроилась, чтобы обдумывать дилемму, с которой столкнулась. Даже голод не мог отвлечь ее от ее скорби. Она шла по улицам, не замечая, где находится, двигалась сквозь толпы беженцев, нищих и пьяных, как привидение, — невидимая, невидящая, защищенная собственным страданием от безумия и мытарств вокруг. Ульрика прошла мимо кучки поэтов, которые всего за пуло[4] сочиняли траурные стихи родственникам павших. Миновала целый отряд вооруженных до зубов солдат, по очереди спускавшихся в канализацию через люк. Санитары вытаскивали трупы из этого же люка и аккуратными штабелями укладывали рядом на мостовой. На статуях вокруг Оперного театра зияли выбоины — отметины штурма, но Ульрика не заметила ни их, ни баррикад вокруг Башни Чародеев — развалин, где когда-то находилась праажская школа волшебства. Иногда ее называли Огненным Шпилем из-за чудовищного взрыва, уничтожившего верхние этажи во время Великой войны. Ульрика пересекла длинную тень, тянущуюся от развалин в лунном свете, поднялась на Карлов мост, переброшенный через Линск, и оказалась в западной части города. Девушка обогнула огромный парк, который разбили в незапамятные времена в честь победы Магнуса Благочестивого над Асаваром Кулом, и углубилась в кварталы обшарпанных доходных домов и дешевых таверн, облепивших знаменитую Музыкальную академию Прааги и лицей искусств, приютившиеся в северо-западной части парка.
Улицы в студенческом квартале были намного у́же, извилистее и безлюднее, чем в Торговом. Многие таверны и лавки, в которых раньше продавали свежеотпечатанные нотные листы и музыкальные инструменты — их же здесь и чинили, — были заколочены. На стенах красовались наспех сделанные таблички «Не работает» или «Временно закрыто». На улицах почти не было видно людей, но воздух наполняла музыка. Она лилась из окон немногих работающих таверн. Нищие, сидящие на корточках в тени, дули в оловянные свистки, ночные стражи, делающие обход, мурлыкали под нос.
Ульрика слишком глубоко погрузилась в водоворот собственных мрачных мыслей, чтобы обратить внимание на эту какофонию. Стоит ли ей теперь оставаться в Прааге? Может, отправиться в другой город? Или вообще вернуться к Габриелле? Вот этого девушка точно не могла себе позволить. Она дала себе клятву, что никогда не поступит так. Но что ей еще оставалось? Отправиться на поиски Феликса? С чего тогда начать? А если окажется, что он, как и Макс, нашел себе другую? Убить его? Или убить себя? Ульрика не знала, как поступит в такой ситуации.
Высокий и чистый голос девушки, певшей где-то неподалеку, разорвал тьму. Сначала Ульрика обратила на него не больше внимания, чем на остальной царящий вокруг мелодический хаос, но затем узнала песню. Во владениях ее отца так пели крестьяне по вечерам. Это печальная старая унгольская баллада рассказывала о парне, который отправился на войну, и о девушке, которая осталась его ждать.
Ульрика остановилась и повернулась в сторону, откуда доносились звуки. Старый Анатай, повар ее отца, часто напевал эту песню, когда готовил ужин, а Ульрика шныряла по кухне. Эту же песню пел один из раненых молодых конников из ее отряда вечером у костра, после жестокой битвы с троллями. Ульрика вспомнила, как сама напевала ее, покидая родную землю и впервые отправляясь в Империю. Девушка сглотнула. Песня проникла в самую ее душу, обхватила мягкими пальцами сердце. Ноги ее, словно сами по себе, направились в сторону источника звука. Она поворачивала на перекрестках и переходила улицы, пока не оказалась в кваснушке в центре квартала. Над входом в качестве вывески болтался на веревке синий кувшин, и, несмотря на лютый холод ранней весенней ночи, коссары в меховых шапках и перчатках с обрезанными пальцами сидели у входа в заведение на трехногих табуретах, попивая из маленьких глиняных чашек.
Ульрика протиснулась мимо них и наклонилась, чтобы войти в низкую дверь. Внутри обнаружилась большая квадратная комната, в которой стояли грубо сколоченные столы. В таверне, так же как и на улице, почти не было людей. Несколько стариков горбились над барной стойкой, компания студентов и вульгарно одетых женщин заняла один из столов, но больше посетителей не было. Ульрика даже не взглянула на них. Она шла на голос. Хрупкая фигура сидела на скамье на сцене, держа на коленях потрепанную балалайку. Кожа девушки, смуглая, желтоватая, да и густые темные волосы и миндалевидные глаза могли принадлежать только унголке, а вот прямой нос и высокие, как у господарей, скулы говорили, что перед Ульрикой полукровка. Смешение кровей одарило ее красивой и яркой внешностью. Одежда у девушки была поношенная и вся в заплатах, но чистая и аккуратная. Такой наряд мог принадлежать крестьянке, но Ульрика сомневалась, что певица хоть один день в своей жизни отработала в поле. Посадка ее головы однозначно свидетельствовала о слепоте. Она закончила песню высокой дрожащей нотой. Студенты и женщины, сидящие с ними, одобрительно похлопали, старики тоже поддержали певицу грубыми криками. Кое-кто из студентов бросил несколько монет в открытый футляр от балалайки, лежавший у ног девушки. Услышав звяканье, она с признательностью наклонила голову.