Наступило томительное молчание.
Савельев щелкнул каблуками и приложил к головному убору руку. То же самое сделал Смирнов. Немцы ответили на приветствие кивком, и полковник торжественным голосом представился:
— Командующий артиллерией сорок второго армейского корпуса полковник Фуке.
Размеренным шагом Савельев подошел к столу и предъявил свои полномочия парламентера.
— Я привез с собой послание, — сказал он, — которое должен вручить лично генералу Штеммерману.
— Генерал Штеммерман поручил мне принять это послание, — проговорил полковник. — Как нам известно, — он откашлялся, — речь идет об условиях нашей капитуляции.
— Да, — подтвердил Савельев, — советское командование предлагает вашим войскам в котле сложить оружие.
Фуке обменялся взглядом с подполковником, который нервно теребил свой воротник.
— Котел — понятие тактическое, — возразил он не моргнув глазом, — сегодня мы окружены, завтра в котел могут попасть ваши войска.
— Нам кажется, что для этого в вашем распоряжении не имеется достаточно ни сил, ни времени. — Савельев с улыбкой протянул полковнику послание. — Кстати, здешний котел является стратегической реальностью.
Движением руки Фуке предложил парламентерам садиться. Не отвечая Савельеву, он вскрыл конверт и углубился в чтение документа. Парламентеры знали его чуть ли не наизусть и мысленно перечитывали вместе с полковником.
«Всему офицерскому составу немецких войск, окруженных в районе Корсунь-Шевченковский.
42-й и 11-й армейские корпуса находятся в полном окружении. Войска Красной Армии железным кольцом окружили эту группировку. Кольцо окружения все больше сжимается. Все ваши надежды на спасение напрасны…» [2]
Рука Фуке начала дрожать. Он положил послание перед собой на стол и быстро пробежал глазами перечисленные в нем провалившиеся попытки прорыва, и без того известные ему, а также указание на разрушение воздушной связи.
«Во избежание ненужного кровопролития, — читал он далее, — мы предлагаем принять следующие условия капитуляции:
1. Все окруженные немецкие войска во главе с вами и с вашими штабами немедленно прекращают боевые действия.
2. Вы передаете нам весь личный состав, оружие, все боевое снаряжение, транспортные средства и всю технику неповрежденной.
Мы гарантируем всем офицерам и солдатам, прекратившим сопротивление, жизнь и безопасность…» [3]
Далее Фуке пропустил и остановился на абзаце:
«Всему личному составу сдавшихся частей будут сохранены: военная форма, знаки различия и ордена, личная собственность и ценности, старшему офицерскому составу, кроме того, будет сохранено и холодное оружие». [4]
«…Всем раненым и больным будет оказана медицинская помощь.
Всем сдавшимся офицерам, унтер-офицерам и солдатам будет немедленно обеспечено питание.
Ваш ответ ожидается к 11 часам утра 9 февраля 1944 г. по московскому времени в письменной форме через ваших личных представителей, которым надлежит ехать легковой машиной с белым флагом по дороге, идущей от Корсунь-Шевченковский через Стеблев на Хировку». [5]
Фуке передал документ подполковнику, который все это время пытался со своего места разобрать хоть несколько слов, затем обратился к Савельеву.
— Хорошо, — сказал он, вздохнув, — а пока я попрошу вас отдохнуть в соседней комнате. Мне необходимо доложить об этом послании кому следует.
В соседней комнате на маленьком диванчике сидел капитан, встречавший их перед немецкими окопами. Как только Савельев и Смирнов вошли, он вскочил с быстротой, неожиданной для его полной фигуры, и предложил им сесть, а сам опустился на стул около двери. Савельев поблагодарил за любезность и угостил его папиросой. Все трое молча закурили.
Через закрытую дверь Смирнов слышал, как полковник Фуке повторяет текст ультиматума — по всей вероятности, он передавал его по телефону генералу Штеммерману. Затем последовал длинный разговор, во время которого Фуке несколько раз взволнованно, а иногда даже гневно что-то возражал.
Смирнов встал и хотел подойти к окну, но в тот же момент со своего места поднялся капитан и с виноватой улыбкой, как бы прося извинения, преградил ему путь:
— Этого, к сожалению, я не могу вам разрешить.
— О, прошу прощения, — смущенно сказал Смирнов. — Я так задумался…