«И мое сердце сейчас будто в огне, — подумал Арслан. — Этак недолго и мне спятить…»
В пятницу Муса-ата привел пожилого человека, который, как оказалось, постучался в его бывшую квартиру на втором этаже. Арслан пригласил стариков в комнату.
— Здравствуйте, Нишан-ака! — обрадовался он гостю. — Как поживаете? Здоровы ли дети, внуки?
— Благодарю, все здоровы. Сам-то как, дружище?
— Да вот… приболел немного, — промолвил Арслан, опустив голову. — Теперь, кажется, дело идет на поправку.
Помолчали.
Муса-ата почувствовал, что гостю и хозяину надо поговорить о чем-то важном, попрощался и вышел.
Нишан-ака, покручивая кончики пушистых усов, улыбнулся. Хоть и неказист был с виду гость, но держался всегда горделиво.
Нишан-ака, не сводя с Арслана глаз, бросил под язык щепотку насвая[29]. Бог не очень позаботился о внешности этого человека. И речь у него нескладная. Он смугл, худощав. Когда облачается в светло-желтый чекмень и повязывается поясным платком, становится похожим на таджика, уроженца местечка Матчо, что в горах Таджикистана.
Арслан уже знает: когда Нишан-ака предается раздумью или чем-то расстроен, он непременно извлекает из внутреннего кармана чекменя красивый пузырек, заменяющий ему табакерку, и, отсыпав на ладонь щепотку насвая, отправляет ее под язык. Затем снимает с головы тюбетейку и без надобности начинает стряхивать с нее пыль, легонько ударяя по ней ладонью. Должно быть, сам он не замечает этого…
В детстве Нишану-ака не довелось учиться грамоте. Но память у него отменная. Если узнал что новое, оно крепко западает ему в голову. Он неразговорчив, вспыльчив и прямолинеен. Если уж кого из махаллинцев не жалует, то и разговаривать с ним вовсе не станет. Таков характер.
Каждый день, возвращаясь с завода, он заходит в махаллинскую чайхану. Любит, не спеша отхлебывая из пиалы специально для него заваренный, крепкий чай, потолковать с приятелями. Те же, кого Нишан-ака недолюбливает, между собой называют его «племянником советской власти», намекая на то, что предки этого человека батрачили на баев, а этот гордец работает нынче на заводе и держится с достоинством.
Прозвище в конце концов коснулось ушей и самого Нишана-ака. Догадался, что это выдумка Мусавата Кари. Но ссориться не стал. Наоборот, даже ухмыльнулся и подумал: «Точно подмечено…» И однажды в чайхане громко, чтобы услышал Мусават Кари, сказал друзьям:
— Выслушайте-ка, что вам скажет племянник советской власти…
Мусават Кари удивленно оглядел присутствующих, точно хотел сказать: «Послушайте-ка, что молвит этот человек!» И, усмехнувшись, произнес:
— Вы больше похожи на Мансура Халаджа. Тот тоже заявил: «Я бог». А его вывели на площадь и повесили.
— Мне это не грозит, — парировал Нишан-ака. — Ибо тех, кто вешал, уж давно развеяли по ветру.
Мусават Кари только подумал: «Вы темные, как телята, и дальше хлева все равно не побежите», — но ничего не сказал, дабы не выйти из границ приличия и ссорой не осрамить себя перед людьми.
— Интересный ты человек, Ульмасбаев! — сказал Нишан-ака. — Чудной какой-то… Лучше меня знаешь, как трудно получить лишний метр жилой площади, и отдаешь свою квартиру, даже глазом не моргнув.
— Потому и отдал, что трудно. Обещал я им — понимаете? — да не смог.
— Но тебе же государство дало жилье!
— А государство — это мы с вами, Нишан-ака.
— Хм! — усмехнулся гость. — А тебе не кажется, что ты вот-вот очутишься за пределами… гм…
Арслан пристально посмотрел на Нишана-ака, у которого подергивался левый глаз, что выдавало его волнение. Можно бы и ответить, но не хочется обижать человека. Безрассудство не одного глупца погубило.
Арслан пожал плечами. Придвинув гостю стул, сказал:
— Садитесь. Сейчас поставлю чай.
— У тебя есть время чаи распивать? — вспылил Нишан-ака.
— А что же делать?.. Я не знаю, что делать, Нишан-ака, — признался Арслан.
— А Кари знает, что делать. Говорят, каждый день там трется. И еще кое-кто из твоих «приятелей» частенько захаживает. Говорят, есть некто, поучающий их… Ведь все они ткут паутину вокруг тебя! А ты что, так и будешь лежать?