Мария Андреевна, по смерти матери — естественная собственница гимназии, не унаследовала ее даров. Все ведение в руках талантливых педагогов — Гердта, Форстена и чудесной Елизаветы Николаевны Терстфельд.
Владимир Андреевич Оболенский[139] — брат ее, все время высылаем за «черту оседлости» — наконец обосновывается в Петербурге, и его старшие дочери, Ася[140] и Ирина, вместе с Лидой и мной (наши ровесницы) поступают в гимназию (наша старшая — Маня — еще раньше), и мы неразлучно дружим всю жизнь.
Пристаю к Ирине: «Может ли быть мораль без религии?» — но мама просит нас не говорить с ними о религии, зная, что они не были воспитаны, как мы[141].
«Ореховая горка»
«Красная мыза» — небольшое имение Мещерских (как у многих петербургских жителей) в Финляндии. На одной из дач (они их сдавали) — с самого рождения мы живем все лето.
Мы подросли.
Маме не нравилась светская атмосфера окружающего общества. После долгих поисков родители купили участок на берегу длинного (9 км) соседнего озера — очень живописное и уединенное место.
Крестьянскую избу, стоявшую на высоком берегу, переделали в скромный дом — мы проводили в нем наши летние и зимние каникулы.
Жизнь на этих каникулах распределена между занятиями, музыкой (все по очереди перед обедом играли с мамой в 4 руки), рисованием (каждый день хожу «на этюды» — громко сказано! — акварели выбранных мест пейзажей), отдыхом, купанием и чтением.
«Гутэ» — чудесные крынки простокваши. Мама читает вслух по-французски (или финский народный эпос «Калевала» в переводе), мы — рукодельничаем. (Мама тоже весь день работала). Изредка приезжали издалека гости. Приезжал из города папа.
Храм
Известный врач и ученый Боткин в своем имении с дачами многочисленного семейства (недалеко от «Красной мызы») выделил участок и построил на нем храм — туда ездили мы всегда с родителями, живя на «Красной мызе».
Окрестные жители более отдаленных мест — ближе к «Ореховой горке» — сложились и по прекрасному проекту архитектора Пронина построили на Кирха-Ярве храм в стиле наших деревянных храмов севера[142]. Туда ходили мы даже и пешком, когда кто захочет, и в одиночку — прекрасно!
Первая мировая война
С переездом на лучшую квартиру (папа опять на хорошей службе) у нас стали бывать люди.
Папа (он и поет, и сочиняет музыку для романсов, рисует и т.д. — все немного по-дилетантски[143]) — человек увлекающийся: теософия, Успенский, «знаменитый» — («пресловутый») «грек» — Гурджиев (мама держалась от этого немного в стороне — без доверия). Бывал и Мережковский со своей Зинаидой Гиппиус (мы, конечно, совсем в стороне; Маня — в Медицинском институте, Лида — на Бестужевских курсах, мы (младшие) — в гимназии (но уже определяются интересы: посещаю — впервые в жизни — выставки — Нестерова, Серова, Мир Искусства с Красным конем Петрова-Водкина. Мне дарят прекрасные монографии — Левитана, Серова и др.).
Первая мировая война.
Маня — ускоренные курсы сестер милосердия при Кауфм. общине — фронт. Лида (параллельно с учением) — работала (безвозмездно) в «Попечительстве для бедных» (оно взяло на себя распределение пайков женам ушедших на фронт).
Кончаю гимназию. Клара Федоровна («Рейтлингер! Художница!» — кричала она всегда на уроках, ругая меня за что-либо) устроила меня в 4-й (головной) класс школы Общества поощрения художеств; (минуя скучные гипсы), через Ѕ года уже перевели в 5-й и к весне — 6-й классы.
Февральская революция
Но дальше там учиться не суждено: Февральская революция.
Мама принимает революцию как христианка — никаких разговоров об имущественных потерях, чем кишело все вокруг: «Мы пользовались, теперь пусть пользуются другие».
Врач недоволен состоянием моих легких. Мама мечтает для меня о Крыме. В Петрограде ждут голода.
Ольга Владимировна Оболенская едет в Крым к своему отцу, Владимиру Карловичу Винбергу, виноделу, в имение «Саяни» — у самого синего моря (между Алуштой и Ялтой).
«Лидуша! (она маму очень любила), я возьму их с собой» (т. е. нас четырех! — имея своих восемь детей!)[144].
В Саяни съехались все дети и внуки Владимира Карловича — и мы присоединились к ним. Несколько домов — все разместились: О. В. и ее восемь, Нина Владимировна с мужем (проф. из Юрьева, ныне Тарту) и ее шестеро; их сестра — Леонида Владимировна, жена сына (Анат. Влад.), дочь знаменитого адвоката Корабчевского, и ее две девочки.
139
Его «Воспоминания» существуют отдельной книгой. С ним и его чудесной женой, Ольгой Владимировной, и всей ее семьей — наши родители были друзьями еще до нашего появления на свет.
141
Они ни в коем случае не были воспитаны в атеизме, но религиозного воспитания также не получили, кроме обязат. уроков «Закона Божьего» в гимназии. Много позже, во Франции, когда мы с о. Сергием проводили его «Nachkur» на озере Аннеси, где жила у младшей дочери О. В., она, преодолев свою невероятную стеснительность, пришла к нему и рассказала, что никогда веры не теряла, но скрыла ее, как чуждую своему окружению.
143
Мы часто потом смеялись — дилетантизм — карма нашего рода: моя сестра Катя — по характеру отнюдь не дилетант; но, окончивши архитектурный ин-т, волею судеб не стала архитектором — в Чехии был финансовый кризис, и всех женщин-архитекторов сократили. Пришлось (чтоб зарабатывать) заняться прикладным искусством, в котором она достигла большого совершенства без специального образования. Что до меня — благодаря моим многочисленным «изменам» основному пути.
144
В такое время, когда связь с Петроградом вот-вот нарушится, когда нет уверенности, что в купе не ворвутся и не побросают «детей» в окно.