Выбрать главу

Авилов улыбнулся. Это был единственный случай, когда у них с Левой совпали интересы. Им понравилась та, что с бровями-домиками, а не платиновая красавица. Девушки не отдохнули, были в недоумении…

— Чего тут смешного? Ничего смешного. Или ты насвистел? Они были не?.. — вдруг усомнился Лева.

— Новая? — Авилов кивнул на трубку, поспешно переводя разговор.

— Новая, триста пятьдесят баксов.

— А чем от старой отличается?

— Эта из ясеня. Вкус другой у табака… Пушкин, ты бы поменял пиджак, не жмотился, с тобой же на публику не выйти, — попросил Лева. — Ты меня позоришь. Это неуважение к людям.

— Хороший пиджак. — Авилов, оглядев себя, пожал плечами.

— Был хороший, да его поезд ушел. Смотри, вон за столиком штучка сидит, с иголочки. Знаешь, что она про тебя думает? Думает — я бы с ним замутила, да у него рукава в ремках.

— Пошел ты, — огрызнулся Авилов. — Хватит, давай по делу. Что у нас в меню?

— Объявился хозяин джипа, хочет вернуть за вознаграждение.

— Денег?

— Пятнадцать штук.

— Пятнадцать за новый джип? Прохвост. Торговались?

— Назначили, Яше он не глянулся — зануда. Тяжелый клиент. Заказчик больше дает, без базара.

— Делай быстрей. Есть пациент со свистком, который Митяйка ставил. Месячной свежести.

— У Митяйки проблемы. Он со вчерашнего дня у Босика в подвале сидит, со сломанными пальцами.

— За что?

— Молчат.

— Где брат-один?

— Ты же знаешь расклад. Я бегаю, брат-один думает. Запрос послать?

— Подождем денек. С Босиком договариваться придется.

— Ходят слухи, что Босика раздели.

— Ну не Митяйка же его раздел.

— Брат-один про это и думает. Митяйка Босика раздеть не мог, а в подвале сидит.

— Надо договариваться.

— Линия недоступна. Втемную играют.

— Завтра пришли брата, а сам делай джип.

Авилов отправил в рот последний кусок торта и бросил салфетку на стол. В дверях едва не столкнулся с женщиной, той самой штучкой с иголочки, но успел пропустить вперед и заметил только узкие темные очки на смуглом лице. Высоко завязанный хвост махнул перед его носом. Волосы пахли дивно.

Пустое ожидание закончилось, и у Авилова, невзирая на скверные новости, поднялось настроение. Он даже заскочил по пути в супермаркет и, поднимаясь в лифте, насвистывал «Джонни, оу-е».

Он завалился на диван в наилучшем расположении духа. Отчего зависит расположение духа? От утоленных потребностей. Какая из его потребностей последние полчаса была утолена? Если бы потребность есть, спать и дышать, жилось бы проще. Авилов иногда раздумывал о тетке Нюре, которой нужен только огород, о Митяйке, который жизнь просиживал в казино, о Леве, обожавшем предметы и еду, и даже о щенке неопознанной породы, чавкавшем на кухне, опорожнявшем желудок и стремительно засыпавшем. Простая жизнь хороша, но с этим надо родиться. А оказаться плохим мальчиком из хорошей семьи — затея так себе. Правильная жизнь тебе закрыта, неправильная смердит. Никому ты не свой. Бандиты косятся, мирное население шарахается.

На кухне забренчала посуда. Надо остановить эту Матрену Ивановну, пока не спроворила ужин из трех блюд.

— Матрена Ивановна! — крикнул он в кухню.

— Вы меня?

Появилась в дверях. Ничего так девушка, сдобная, расползется года через три. Жалко, что ему никогда не нравились булки. Он расстегнул сумку.

— Эти перчатки мыть посуду, эти — пол, не перепутай, вот это — швабра, чтобы не маячить кверху задом. А это называется комбинезон, рабочая одежда, а хламиду, что на тебе, выброси. Это из бабушкиного комода.

Юля прыснула.

— Как вы догадались? Мне Матильда Карповна свой халат подарила. Сейчас сниму, а это примерю, я быстро.

Уже переодетая, она выскочила из ванной и наткнулась на озадаченный взгляд. Авилов молчал. До вкуса Левы Абрамовича ему далеко, но это было даже для него чересчур.

— Нет. Снимай. Не похожа ты на девушек из фирмы «Услуги на дому». А похожа ты… — он немного подумал, — на свинку из детской передачи.

— А Павел Иванович… — обиженно начала Юля и осеклась, поймав взгляд.

— Кто это, Павел Иванович?

— Это… это…

— Поживее. — Он сощурился и нетерпеливо застучал пальцами по столу, так что Юля не успела придумать, как получше обозначить Павла Ивановича и выпалила первое, что пришло в голову.

— Отец моего ребенка.

— У тебя есть ребенок?! — Стук пальцев участился до барабанной дроби, и стало понятно, что говорить этого не следовало. — Я думал, ты девица. Это многое меняет. Было бы приятней, если б девица… А, впрочем, где нынче найдешь семнадцатилетнюю девицу? Ты меня провела. Я еще думал, куда деньги потратила, ни одной тряпки не купила, странная особь. А тут вон что, оказывается. Что молчишь, грабли съела? Почему не сказала?

— А кто меня спрашивал-то?

— Что за Павел Иванович? Козел какой-нибудь престарелый? Сколько ему лет, семьдесят?

— Нет. — Юля разволновалась и сильно покраснела.

— Неужели восемьдесят? Говори живей.

— Сорок восемь. Или больше. Да не знаю я, честно не знаю.

— Климактерический возраст! — позлорадствовал Авилов. — Так я и думал. И квартирку снял, и машина у него есть. Так ведь, что молчишь? Говори.

— Была.

— Как это была? И куда подевалась?

— Не знаю.

— А где сам роковой мужчина?

— Не знаю.

— Загадочный кавалер. Ребенка сделал и пропал. Так. Не реветь. Быстро в ванную, мыть сопли и продолжим беседу по душам.

— Вы мне тоже не нравитесь! — крикнула она, для безопасности запершись в ванной, а он расхохотался.

Когда она явилась в халате Матильды Карповны с красными глазами, Авилов курил на диване. За две минуты до этого он догадался, что чем рискованней ситуация, тем лучше он себя чувствует. Сейчас он чувствовал себя на взводе и получал от этого удовольствие.

Письмо № 2.

«…Вот таким манером, Танюша, он все из меня выдавил. И про Павла, и про Марусю. Самое неприятное, что записал мамин адрес. Выдержала час натурального допроса, и даже размер обуви Павла Ивановича и то понадобился. К концу даже не слушал, а просто разглядывал меня, как предмет. Вдруг достал из кармана носовой платок и говорит: „Левой рукой обхвати меня за шею, а правой зажми рот и нос платком. Я буду вырываться, а ты держи изо всех сил. Сможешь удержать полминуты, я куплю тебе… Что б тебе купить?“ — „Вязальную машину, импортную“, — выпалила я. „Договорились. Приступай“. Какой там полминуты, я и пяти секунд его не продержала, хотя вся умаялась. Сижу красная, руки дрожат, а он смеется: „Плакала, Хрю-хрю, твоя машина… Но мы тебе сделаем золотые ручки“. Принес из кладовки коробку с причиндалами, называются тренажеры. „Будешь руки качать. Вот это для кисти, это для всей руки. Каждый день часа по два, не меньше. А пол, Хрю-хрю, не надо драить каждый день. Если паркет до дыр протрешь, поменяю за твой счет“.

Что за нос уродский — со школы хрюшей честят…

Прости, Таня, что дописываю не сразу. Спрятала письмо подальше и забыла куда. Прямо, как старуха. Он на меня чаду нагнал, не приведи господи. Опять давай запрещать все на свете. Про письма не упоминал, но я уж и так знаю, что письма тоже нельзя. Вчера шла с рынка мимо летнего кафе, там моего любимого Леонтьева крутили, и погода такая солнечная. Я села за столик и заказала сок. Мест свободных мало, подошли двое с кружками пива и давай гнать. Который черненький, спросил, не угостить ли меня сигаретой, а другой выкатил глаза: „Юрик, как можно! Это же сама невинность! Девушка, вам четырнадцать или пятнадцать?“ Я засмеялась, тогда Юрик говорит: „Какие у девушки чистые ногти!“ Я отвечаю: „Мерси конечно. У вас тоже не грязные“. Он говорит: „Петя, в вашем городе очень вежливые девушки!“ — „Да, у нас, — отвечает Петя, — лучшие девушки в мире“. — И все в таком духе. Я смеялась-смеялась, потом взглянула на улицу и вижу — А. С. собственной персоной вылезает из иномарки. У меня смех в горле застрял, я едва не сползла под пластиковый стол. Сижу ни жива ни мертва, превращенная в памятник. Думаю, повернет голову — прощай, мама. Но он не повернулся, пошел в другую сторону.