― Наконец-то! ― услышала я знакомый рокот.
― Вы ждали моего звонка?
― После того, что вам пришлось пережить, ― ждал.
― Выходит, вы знали? И не разыскали меня?
― Боялся оттолкнуть вас поспешностью.
― Напрасно, ― не удержалась я от упрека. ― А как живете вы? Надеюсь, покончили с одиночеством?
Он громко вздохнул:
― Нет, конечно, ведь я жду вас ....
Эта непонятная верность трогала и даже волновала.
― Странный вы человек, ― сказала я, вдруг ощутив острое сожаление оттого, что он не появился тогда, в тяжелую полосу моей жизни... ― Неужели вы думаете, что я тоже еще одинока?
― Это не важно. Разрешите, я приеду к поезду?
― Не стоит, меня провожает много народа.
― Да, тогда эта встреча ничего не даст, ― с грустью сказал он, ― но прошу, не забывайте, что у вас есть друг, который всегда помнит о вас. И если случится минута, что вы будете нуждаться во мне, прошу вас, напишите!
― Хорошо, ― легко согласилась я, ― если буду нуждаться, напишу![60]
Наши отношения с Лазарем восстановились, я как будто смирилась с мыслью, что стану его женой, но наедине мы не виделись, просто было негде.
В январе сорок первого года состоялся пленум ВЦСПС. Лазарь ни на минуту не отходил от меня. Попросил разрешения пообедать со мной дома, я не отказала и позвонила Мавруше, предупредила, что придем вдвоем. В перерыв из зала вышли вместе. Лазарь галантно принял мое пальто из рук гардеробщика и вдруг, бросив его на перегородку, метнулся в сторону. Я обернулась и увидела, что он «обслуживает» жену председателя одного из ЦК профсоюзов. Оделась сама. Когда он подошел ко мне, сказала:
― Жена высокопоставленной особы, конечно, важнее любимой.
― Конечно, ― серьезно сказал он, ― неужели ты этого не понимаешь?
От растерянности не нашлась, что сказать, а только почувствовала, как лицо заливает краска. Вышли из Дома Союзов и уже стали сворачивать за угол, как вдруг Лазаря окликнули из стоявшей неподалеку машины. Он тотчас кинулся на зов и, опершись рукой о черную крышу, угодливо повиливая задом, стал что-то говорить в приоткрытое окно. Неожиданно дверца распахнулась и тут же громко захлопнулась ― на тротуаре никого не было. Машина сорвалась с места.
Так меня еще никто не оскорблял! Как пригвожденная к асфальту, я смотрела вслед давно уехавшей машине и клялась жизнью детей ― никогда, никогда больше не иметь дела с этим человеком!
На вечернем заседании Лазарь подлетел с объяснениями. Я не стала слушать, перебила:
― Запомни ― мы незнакомы. И никогда, и ни по какому поводу не смей походить ко мне. Запрещаю даже имя мое произносить!
И повернулась спиной.
Утром в нашей редакционной комнате Лазарь как ни в чем не бывало весело беседовал с Мендж. Я поздоровалась с ней и, поглядев на него, как на пустое место, прошла к своему столу. Он тут же ушел. Эрнестина Владимировна стала укорять меня в чрезмерной требовательности. Оказалось, «я обиделась из-за пустяка», и Лазарь просил ее «помирить нас».
― Видеть не могу, ― закричала я, ― как он пресмыкается перед всеми, кто занимает место повыше. Да я с ума сойду, видя такие черты в своем муже!
Встреча в Ленинграде обернулась бедой ― я забеременела. Я не хотела этого ребенка, но аборты были запрещены, а идти в «подполье» ― боялась, если что ― мои дети на этом свете останутся совсем одни. Лазарь неоднократно высказывал желание иметь от меня сына, и это как бы обязывало меня не предпринимать каких-либо шагов без его ведома. Когда подозрения были подтверждены врачом, он находился в длительной командировке и появился в Москве, когда сроки «ликвидации» почти прошли.
Вместо радости увидела искаженное страхом лицо:
― Пока не поздно, нужно сделать аборт, ― почти закричал он.
― Поздно.
― Но сейчас не время заводить ребенка!
― Ты же мечтал об этом, вспомни, что ты говорил в «Астории»!
― Да, но не теперь, надо сделать аборт!
― Они запрещены, а мы члены партии.
На другой день Соня и Эрнестина знали от него весь наш разговор. Он уговаривал их подействовать на меня «из-за международного положения». Они приняли его аргументы всерьез. Мне же с этим человеком все было ясно давным-давно, но почему-то я снова нуждалась в каких-то еще доказательствах. И я сказала, что подумаю, и попросила подруг сообщить Лазарю, что меня останавливает отсутствие средств.
Уже вечером он примчался ко мне домой. Я попросила няню пойти погулять с детьми. Мы с Маврушей одевали их, а он, с трудом скрывая свою радость, шептал:
60
Черниковский бас я услышала во второй день войны ― он позвонил на мой служебный номер и торопливо сказал:
― Я должен вас увидеть сегодня же!
― Ну что же, приезжайте сюда.
― Не могу. Через час назначен прием в ЦК. Умоляю, дайте ваш домашний телефон и разрешите позвонить, как бы поздно ни было!
Приехала домой часов в десять, спросила соседку, телефоном которой пользовалась, не звонил ли кто. Нет, не звонил ― ни до, ни после. В Ленинград я попала в 1946, уже после войны ― в списках абонентов города инженер Черников не значился.