Командировка в Нюрнберг, дежурство, пакости по мелочи, вроде плаката под ноги... Что дальше? Слежка? В тире предложат на выбор вальтер или ТТ? Ночью разбудят вопросами на русском? Болваны. Мозер, так точно! Есть же люди, с годами не выветриваются.
Совсем рядом раздался велосипедный звонок и знакомый свист.
— Э, очки купи!
Хельмут засмеялся и, спешившись, протянул руку. Выглядел он возбужденно-веселым, глаза блестели. От портсигара отвернулся: бросил.
— Ты потому румяный такой? — хлопнул я его по и без того красной щеке. Почему-то только левой.
— Это? Да... отлежал. Ха-ха!.. Ты-то куда пропал? Не видно, не слышно. Как ни позвоню, отсутствуешь. В церкви хоть будешь в воскресенье?
— Да, разумеется.
— Отлично. Там и поболтаем. Ладно, поскакал я. Надо конвертов купить, пока почта не закрылась. Летят что-то, не наберешься.
— Попробуй писать меньше бесполезностей. Помогает.
Хельмут снова заржал, потряс меня за плечи и проорал куда-то в высоту:
— Мы будем шагать и дальше! Когда все разобьется на осколки!.. Сегодня принадлежит нам Германия, а завтра — весь мир!..[63]
Я поглядел на окна, коим так вдохновенно декламировал Хельмут. Живя в другой стороне Мюнхена, он зачастил с прогулками близ нашего дома.
Внутри, в холле, поджидала еще одна жертва весеннего безумия. Хваставшая на днях рождением пятого внука Марта, экономка, умилялась букетику ландышей.
Заметив меня, заволновалась и как бы в оправдание проговорила:
— Рука не поднялась выкинуть такую-то прелесть... Я поставлю их в воду?
Асти клацала зубами, пытаясь поймать здоровенную муху, жужжащую, как пропеллер. На вопрос: почему почта разбросана по полу, завиляла хвостом.
— Него-о-одница, — потрепал я ее за уши и стал собирать то, что когда-то было письмами, уведомлениями от банка и страховой компании. Выяснения, кто оставил корреспонденцию на уровне вытянутой лапы, приберег на потом.
До ужина оставалось полчаса, и я разложил на столе ветошь, ружейную смазку, паклю. По центру — вальтер. Для настроения включил радио. Хмыкнул, вглядевшись в марку. Строго глянул на Асти:
— Ничего запрещенного не слушала? Смотри, попадешься!
Вместо ответа Асти с лаем кинулась к двери.
Кто-то стучал.
С отцом мы не разговаривали с вечеринки. На службе пересекались редко: у заместителя шефа мюнхенского отделения Тайной государственной полиции и рядового сотрудника не так много точек пересечения, а обыденные вопросы мы согласовывали в письмах через прислугу. Теперь отец расхаживал взад-вперед, строил рожицы рычащей Асти и многозначительно вздыхал:
— О-хо-хо... Вот и вторник кончился, завтра уже среда. А там новая неделя... Обещали, погода испортится... Что у тебя? Освоился на новом месте? Никаких проблем нет?
— Мелочи, — глянул я ствол на просвет. — В тире стрельбу уводило. Не смертельно, но заглянуть к технику нелишнее.
— Ну да, дело нужное… Что с Мозером? Поговаривают, вы на словах сцепились пару раз.
— Рабочий момент. Что-то еще?
Помолчав, отец сел в кресло, продолжил без загадочной дружелюбности:
— Да, я пришел не за новостями. Имеется дело. Возможно, оно тебя заинтересует.
Я пожал плечами. Возможно. Но вряд ли.
— Сегодня в парке я встретил Вильгельма, старого приятеля. Он показался мне встревоженным. Разговорились... На его ферме пропал управляющий. Вместе с ним содержимое сейфа.
Я усмехнулся. Бывает.
— Полицейских Вилли не жалует, — продолжал отец. — К тому же Эрна, его супруга, в положении. Чужаки в форме, снующие повсюду, бесцеремонные вопросы, волнения ей совершенно ни к чему. Опять же, по времени розыскные действия могут затянуться надолго. А промедление в подобных делах, сам понимаешь, крайне нежелательно. Есть вариант с частным агентством, но чем отличаются действующие полицейские от бывших? Отсутствием жетона разве что. Леонхард, я подумал, что если тебе заняться этим делом? Опыта поднаберешься. И не только.
Отец выводил на лакированном подлокотнике невидимые узоры. Не менее аккуратно подбирал слова. Говорил мягко, тихо, внимательно глядя в глаза.
Размышлял я недолго:
— Сомнительная история. Нет. Извини.
Отец заскрипел пальцами, что-то обдумывая. Внимание его привлекла газетная вырезка. Без очков он щурился, рассматривая с расстояния вытянутой руки:
— Хм... Все-таки БМВ? Ай, дьявол, хорош! Кожаный салон, дерево, наверное? Рокот двигателя, что шум моря. Друзья завидуют, девушки любезничают, престиж...
Я вырвал листок. Жаль, не с рукой.
63
Припев песни Г. Баумана "Ez zittern die morschen Knochen" ("Дрожат прогнившие кости"), цит. по Зачевский Е. А.: История немецкой литературы времен Третьего рейха. 1933–1945.