Унтерменшен вскрикнула, спешно запахнулась.
— Марта с Эльзой на рынке, Хайдер уехал к матери, он предупреждал... — испуганно зачастила Алеся. — А вы... разве не на сутках сегодня?
— Я задал вопрос.
— Меня отпустили… Голова разболелась.
— Лжешь.
— Меня правда отпустили! Дали два дня из отпуска, чтобы подготовиться.
— К чему?
— В четверг в ателье состоится небольшое дефиле в честь открытия новых помещений, затем небольшая вечеринка. Надо спеть что-нибудь приятное, популярное.
— Ты еще и поешь? Пф-ф… Какая новость.
— Немного... Фрау Линд прослушала, сказала, подойдет. Только слова подучить. Я уже репетировала с музыкантами. Вот программа. Все разрешенное…
Листок меня не интересовал.
— Отец не предупреждал ни о каких показах. Это риск — светиться в подобных салонах.
Она отвела глаза, обхватила себя руками. Подошла ближе.
— Понимаете...
— Понимаю. Значит так, — перебил я. — Звонишь Линд и говоришь, что сорвала голос, простыла, уезжаешь. Что угодно вешаешь, но в четверг вечером остаешься дома. Ясно? Выполнять.
— Выслушайте, пожалуйста!.. — на эмоциях она тронула меня за руку, но сразу же отдернула свою. Отшагнула. — На той неделе я испортила дорогую ткань. Если эту сумму вычтут из заработной платы, придется рассказать вашим родителям, что я опять... После полугода работы забыть про припуск на швы! Позор. А Линд согласилась закрыть долг одним вечером и десятью песнями. Пожалуйста, не говорите ничего Георгу. Очень прошу...
Порыв настольного вентилятора принес тонкий аромат духов и шоколада.
Раньше она редко осмеливалась смотреть в глаза. Тем более о чем-то просить.
— Я подумаю, — ответил я. — У тебя пятнадцать минут, чтобы навести здесь порядок. Время пошло. И оденься. Жара и пустой дом не повод выглядеть... будто клиента ждешь.
Откуда-то вынырнувшая Асти с радостным лаем бросилась ко мне. Я взял ее на руки и поднялся к себе. По пути еще раз оглядел унтерменшен. Отец зря засунул ее в ателье. В заведениях вроде «Салона Китти»[78] у нее было бы больше шансов сделать карьеру.
2
Дежурство выдалось неспокойным.
Один кретин при досмотре не забрал у задержанного ремень, и тот повесился в камере. Другой поскользнулся в подвале и сломал руку. Ночью вовсе доставили «резидента», который в оплату долга домовладелице предложил "продать чертежи «луча смерти» и других секретных разработок САСШ". Позже выяснилось, что его временами "вербует" параноидная шизофрения.
Вернувшись рано утром, я застал Алесю в столовой. Слова "как странно видеть ее в домашнем платье, причесанной, по-человечески принимающей пищу за столом" она проигнорировала.
— Сегодня опять дома? — спросил я.
— Да, только съезжу за платьем.
— Отлично. Тогда выполнишь одно поручение. Знаешь, где Южное кладбище?
— Разумеется.
— Купишь девятнадцать роз и отнесешь. Ясно?
Алеся оставила приборы:
— Ей?..
Я не ответил.
Повисла пауза.
— Может, лучше в выходные съездите с родителями? — сказала Алеся.
— Я не спрашивал твоего мнения. Так что девятнадцать, и сегодня.
Алеся кивнула и продолжила завтрак.
Она выглядела задумчивой, напряженной. Вероятно, волновалась за сценический дебют.
Шторы были плотно задернуты. Окна закрыты. Но, несмотря на усталость, заснуть не получалось. Мысли путались.
Покрутившись в кровати, я закурил. Раскопал со дна ящика в тумбочке фото. Вынул из рамки.
...Ровно три года назад дом еще спал.
Никто не знал, что я приеду. Это был сюрприз. Накануне специально позвонил домой, что не вырвусь. Сам же давно взял разрешение отлучиться к семье.
Я перемахнул через ограду. По стене с плющом взобрался к окну Евы, чтобы оставить на подоконнике подарок и шестнадцать роз. По числу исполнившихся лет. Но Ева вдруг проснулась и накинулась с поцелуями, так что мы оба чуть не вывалились из окна.
Фотографировались тем же вечером, в саду. Отец возился с новым фотоаппаратом и ворчал, чтобы не шевелились, что "сейчас-сейчас..."
Сестра сидела у меня на коленях. Обнимались. Щека к щеке.
"Люблю тебя..." — прошептала она и потерлась носиком о висок. Хрупкая пушинка, пахнущая, как ангел...
На обороте снимка прочел:
«Даже смерть не разлучит нас...
10 июня, 1939».
...К горлу подкатила прежняя жгучая горечь и злоба.
Я смял окурок. Фото швырнул обратно, смел туда же хлам, что валялся на прикроватной тумбочке. Грохнул ящиком. Накрыл голову подушкой и приказал себе спать.