Я попал на конец разговора, но не составило труда понять — обсуждаются неизвестные стеномаратели. И пусть надписи сразу же закрасили, их успели прочесть и раздуть до "острой" новости.
— Георг, забываю спросить. Как самочувствие вашей супруги? Пневмония в нашем возрасте — дело неприятное.
— Благодарю, уже лучше. Но на неделю оставили понаблюдать в стационаре. Так вот, июньская жара опасна.
Я поймал взгляд отца. То, что мать оставили в больнице, стало неприятной новостью. Если бы она увидела, как накрахмалены манжеты моих рубашек, то пришла бы в ужас. Настолько без нее разболталась прислуга.
Доктор открыл карманные часы:
— Без четверти. А за мной ни одного подхода к столу. Прошу, господа. Леонхард, не жалеете, что втянули вас в нашу компанию?
Я тактично улыбнулся. За месяц еще не разобрался.
За болотные тона в интерьере завсегдатаи прозвали штаб-квартиру «табачной гостиной». На главной стене, напротив занавешенных окон, под темным потолком с трудом читалась готическая вязь девиза и год основания Союза. Ниже, как два крыла, были расправлены полотна: с гербом Союза и свастикой. Везде взгляд натыкался на фото с автографами, медали на пестрых лентах, дружеские шаржи, акварельки и прочую памятную сентиментальную ерунду, которую любят собирать члены, наверное, без исключения, всех ферейнов. При входе висела невзрачная табличка с перечнем правил. Один из пунктов которой лично для меня звучал приговором: в "табачной гостиной" запрещалось курить.
Играли по обыкновению до сорока. Над шестиножными столами — их в гостиной помещалось шесть — горели желтым светом лампы. В оцеплении зрителей от борта к борту блуждали игроки. Обсуждали новости и капризы природы. К вечеру обещали дождь. Кто-то кашлял, звонко стучали друг об друга шары. Все было, как всегда, за исключением одного момента.
— От борта, синий. Удар-р! — гремел неутомимый голос. — Эх, какая серия наклевывалась. Клубника со сливками, а не серия. Чем ответит соперник? Долго, долго готовит удар игрок. Что судьи? Будут ли они снисходительны и положат еще несколько секунд в память о былых заслугах? И… Есть! Победные три очка! Разгромный счет, и нет спасенья. Герр Эрнст, моя командировка на вас вредно подействовала. Вольфи, малыш Вольфи... Ты подрастерял форму. Трам-там-та-а-ам!
Хорст Майер, опираясь на кий, кривлялся под аплодисменты:
— Довольно, довольно... Еще отчаянные сорвиголовы? Смелее, господа! К дождю у меня ужасно ноет нога, игра не ладится. Пользуйтесь! Carthago delenda est, Ceterum censeo Carthaginem delendam esse![86]
Я прошел к дальнему столу, чтобы не попасться на глаза "голиафа", сделал пару пробных движений. По соседству расположились отец и доктор.
— Моя красота сегодня уши прожужжала, с подружками взяли первое место на очередной ярмарке или соревновании, запутался, — завел разговор доктор, когда политические дрязги и стеномарателей обсосали до костей. — Рецепт форели принес недостающие баллы. Шеф-повар в жюри так и сказал: "Автор рецепта смел, но чувствует вкусовой баланс". Моя объясняет, значит: «Понимаешь, папа. Всем известно, нельзя готовить то, что плавает с тем, что растет в лесу. А я добавила можжевельника в соус к форели и взяла приз. Ведь хорошая хозяйка полагается не на книжки, а свой язык, нос и уверенность!».
— Чертовка! — усмехнулся отец. — Уверенность у нее, ты погляди...
Я тоже улыбнулся, хотя понятия не имел о ком идет речь. Краем глаза отметил, что обнаружен, и Хорст смотрит на меня.
— А чему-то полезному учат на ее курсах? — продолжил отец разговор.
— Гимнастика, здоровье, уход за детьми, умение вести хозяйство, кажется еще математика и расовое воспитание. Все, что нужно германской девушке. Ничего лишнего, — как с плаката зачитал доктор.
Хорст подошел к моему столу. Бывают люди, которых не берет время. Ни единой морщинки, румянец, глаза блестят, сбрить бороду — гимназист, не иначе. Хотя наметилось брюшко. Сытая журналистская жизнь, спокойная.
— Позволите? — Хорст постучал кием как посохом.
За то, что он не явился на мою вечеринку и даже после не объявился, я не горел желанием общаться. В голове крутилось больше то, что подпадало под третий пункт правил ферейна: о взаимоуважении и недопущении какой-либо грубости по отношению друг к другу. Тем не менее, я равнодушно повел плечом.
— Господа, господа! — оживился Хорст. — Кто-нибудь, встаньте к доске! Ведите счет. Доктор — чуть дальше. Дайте пространства. Протрите кто-нибудь шары!
Публика потянулась на очередное избиение младенцев. Председатель заботливо предложил мне счастливую бабочку.