— Фройляйн Алис, моя милая кузина, — улыбнулся я, — мы обязательно продолжим этот разговор позже. Если у вас есть вопросы, я готов на них ответить. Правда, таким волшебно красивым девушкам, как вы, я предпочитаю говорить не о войне, а дарить комплименты.
Я посмотрел на часы. Хотел назначить время, но Алис выскочила из-за стола.
— Маленький вопрос. Что это было? — повернулся я к отцу. Он молчал, хмуро уставившись в тарелку.
За него ответила мать:
— Харди, будь милосерден... Девочка столько пережила...
— Мне плевать, что она там пережила. Она должна быть благодарна за то, что Германия приняла ее. Я не вижу этой благодарности...
— Милый, я поговорю с ней, не волнуйся.
— Очень на это надеюсь, мама, — отпил я кофе и, поморщившись, отодвинул чашку. — Новую кухарку оставить без жалования в этом месяце. Не знаю, что до ее стряпни, но эти помои — не кофе.
4
Со дня возвращения прошла неделя. Мирный город произвел впечатление унылое, плоское и чуждое, вроде картонной декорации. Каждый день был как надоевший до оскомины кадр: обывательское болото с кофейными завтраками, милыми улыбками и ежевечерними прогулками вдоль долгих липовых аллей.
Выходные к черту смыл дождь. Проливной, бросающийся на стёкла, он отрезал мутной стеной от запланированных встреч, старых мест и знакомых.
...Капли барабанили по подоконнику, ветер хрустел деревьями и сплевывал поломанные ветки в стекло. Бодрый марш радио воодушевил, но ненадолго. Сменившая его сводка о положении наших войск полоснула по сердцу. Сквозь мокрое стекло я видел свою часть, своих солдат, друзей, свою жизнь... Грызла тоска.
Бормотание радиоприемника запиналось от грозы. Сон не шел.
Я блуждал от стены к стене, курил, опрокидывал коньяк. Забавлялся игрой в кости, затем отгадыванием карт, вытащенных наобум из колоды. Экстрасенс из меня выходил дрянной, но разглядывание голых милашек скрашивало неудачи.
Около часа ночи я почувствовал прилив сил, а мелькающие тела все настойчивей толкали на волнительные приключения. И черт бы с принципами, так новый штат прислуги не хвастал ни единой молоденькой горничной. А ехать куда-то в непогоду…
Дубликат ключей пришелся кстати. В комнате горел тусклый ночник, под потолком билась ночная бабочка, в стекло — дождь. Алис спала не в постели, а на диванчике возле ширмы с китайскими цаплями, в жемчужной сорочке, не прикрывающей и колен, в позе, будто случайно задремала.
Присмотревшись, я поднял с пола раскрытый томик. Клопшток, "Мессиада". Но больше изумил выбор закладки. Впрочем, он же все объяснял.
Наша прогулка, время которой я назначил за завтраком, не состоялась. Строптивица-кузина не пришла. С того дня Алис бегала от меня, как мышь от кошки. Старалась не попадаться на глаза, а если уж случалось, то ускоряла шаг и разве не пряталась по-детски за ладошку.
Я не настаивал. Бывает.
Но на неделе ко мне заглянула мать и от имени Алис попросила прощения за некрасивую выходку и вызывающее поведение. На вопрос, почему же кузина лично не явилась, мать путано и долго плела про "женскую гордость", "застенчивость", "мужской первый шаг" и прочее. Перед тем как уйти — естественно, услышанный бред я не воспринял всерьез — вовсе заявила: "Чтоб ты знал! При первой встрече я назвала твоего отца " деревенщиной" и "неотесанным баварским увальнем". Однако это не помешало мне потом страдать ночами и выискивать его в толпе!"
Тогда я не понял, к чему мать добавила отца? Сейчас же, увидев Алис в довольно соблазнительном виде, с Клопштоком в ногах, моим фото в качестве закладки...
Алис улыбнулась сквозь сон, будто отвечая моим мыслям. Я убрал с ее лица волосы, сел рядом, осторожно спустил бретель. Обнажившаяся грудь покрылась мурашками, когда поводил пальцами вокруг соска. Общий вид и тепло кожи окончательно заглушили сдержанность и секретность.
Я открыто ласкал Алис. Она же рвано дышала, терзала в пальцах сорочку, еще больше оголяя бедра, ерзала ногами... К девушке со столь крепким сном можно было вполне заглянуть не раз и не два.
В окне сверкнула молния, следом оглушительный удар грома. Алис открыла глаза. Не завизжала, не двинулась, но вместо улыбки теперь смотрела с оцепенением всадника Боденского озера.
— N'aie pas peur, je ne te ferai rien mal[8], — успокоил я.
— Что вы себе!.. — она прикрылась подушкой. — Как здесь?.. Уходите! Я буду кричать!..
— Тш-ш-ш... Конечно будешь — от удовольствия, — гладил я её плечи, шею. — Я не хочу уходить. И ты этого не хочешь. Как от тебя можно уйти? Даже мертвый не сможет лежать, когда через стену дышит сама королева. Царица ночи. Таинственность всегда волнует, но не всем ночь так идет к лицу, как тебе. Какая кожа… Чистый шелк. Мне нравится. Ты везде такая нежная?