— Как вы можете так говорить? У вас же муж, — спросила Флори и посмотрела правее меня. Минуту назад здесь сидел Кристиан.
Чарли так же оглядела пустой стул:
— Знаешь, милочка, у итальянцев есть поговорка: женщине положены муж по закону, офицер для переписки и кучер для удовольствия… Так что, пока молода, делай себя и наслаждайся плодами славы. А выводок еще успеешь нарожать.
Хорст рассмеялся. Сел удобнее:
— Шарлотта, — сказал он, — а ведь ты классическая эгоистка, знаешь?
— Не вижу в этом ничего дурного, — бравировала Чарли.
— Ну это как посмотреть… Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто...[111] Проще говоря, свинья тоже не видит ничего плохо в корыте, вонючем дерьме. Люди кормят, щетинку чешут, хвалят, похлопывая по бочкам. Свинья, наверное, жрет и думает: "Какая же я! Как меня любят!" Потом настает праздник, и хозяин приходит с ножом. Так вот, дорогая, тех, кто не любит сам, не любит никто. Видишь ли, есть определенные духовные законы. Получает тот, кто отдает. Чем больше отдаешь, тем больше получаешь. Любовь в том числе. Любовь супружеская, к родителям, к детям, стране, Богу… Вот где настоящее обновление. А когда человек зациклен на себе, он гниет, воняет, как стоячая вода. Видела болото? Вот. А те, кто прыгает из койки в койку, со временем вообще теряют эту способность. Застревают на ступени плотского удовольствия и не могут подняться выше. Сначала не хотят — потом не могут. Не могут любить. Не способны… А ведь наша жизнь непредсказуема. Сегодня ты банкир, завтра банкрот. Сегодня здоров, как бык. Завтра — тебя разбил паралич. Сегодня красив, как Аполлон — завтра… Теперь внимание, вопрос: кому нужны такие духовные калеки в качестве тыла, стены, костыля повседневности? Ну, кому?
Чарли выслушала внимательно, многозначительно усмехнулась.
— Не убедил, философ. Человек — худшая опора. Я больше доверяю банковским счетам. Они-то не подведут в трудную минуту. Так что сегодня я наслаждаюсь жизнью, а орошением болот и спасением души займусь в старости.
— Нет, не займешься.
— Почему же?
Хорст поднял глаза и мрачно улыбнулся:
— Потому что ты до нее не доживешь.
Сказал он это с таким мистическим холодом в голосе и взгляде, что наступила тишина. Чарли смотрела на Хорста, как обреченный Бальтазар на огненное пророчество на стене[112]. Честно говоря, я сам удивился выходке Хорста и реакцией Чарли. Она была толстокожей циничной стервой. Порой злой, беспринципной. Сейчас же в ее глазах стоял страх.
— Хорст, — тихо прорычал я. Флори тоже почувствовала неловкость ситуации и толкнула жениха локтем в бок.
— Шутка! — Хорст сбросил личину Мефистофеля: — Шарлотта, душа моя, с каких пор ты стала такой чувствительной? Проживешь мафусаилов век, клянусь, а то и ветхозаветного патриарха переплюнешь. Не переживай!.. Что-то я засиделся. Дорогая, потанцуем? Приглашаю, — и, подмигнув Чарли, вышел из гостиной под руку с Флори.
— Идиот... Еще и простушку свою притащил, — Чарли сделала глоток вина. Судя по хриплому голосу, у нее пересохло в горле. Пробовала закурить, но пальцы с алыми коготками дрожали.
Я помог ей, поднес зажигалку к ее сигарете.
— Выкинь из головы. Простушка… Хе! Ты тоже родилась не в королевском дворце. Забыла, как носила пиво морякам в своем Гамбурге?
Чарли отмахнулась и предложила пересесть на широкий итальянский диван с множеством подушек, под большое стеклянное солнце на стене.
— Лео, ты ничего не ел. Почему? — спросила она. К ней понемногу возвращалось самообладание. — Мой повар с такими высокими рекомендациями, что не стыдно подать его самого главным блюдом. С яблоком в зубах.
— Не голоден, извини, — ответил я. Аппетита в самом деле не было.
— А я было подумала, что ты злишься из-за того, что случилось на квартире у твоего друга. Фердинанд, кажется?
— Хельмут.
— Да, точно. Хельмут... Тогда все так получилось... Но это не значит, что мы с тобой...
— Чарли, пожалуйста, — перебил я. — Было и было. Тебе надо оправдываться не передо мной.
Она придвинулась ближе, положила мне подбородок на плечо, вздохнула:
— Рада, что ты пришел, Лео. Я стала забывать, как ты пахнешь. Купила такой же одеколон Кики, так он от него чихает! Олух.
112
Бальтазар — последний вавилонский царь, увидевший, по преданию, огненную надпись на стене, предрекавшую ему гибель.