— Дахау? — подняла голову Алеся. — Можно с тобой? Александр говорил, это старинный город художников, там очень красиво. Ты по своим делам, а я погуляю…
— Нет, я поеду не в город. В концентрационный лагерь. Но я с удовольствием заеду в город и куплю тебе маленький подарок, — добавил я. Не хотелось терять ту теплую искорку, которая снова мелькнула в глазах Алеси.
— Харди, сделай кое-что для меня, — сказала она, с тревогой коснулась пуговицы на сарафане. Я заверил: что будет угодно. Алеся достала из своей корзины карандашик и что-то нацарапала на салфетке. Отдала мне.
— Вот. Крылов Иван Алексеевич, пятнадцатого года рождения. Пожалуйста, узнай, нет ли его... там? Пожалуйста.
Что-то изменилось в ее лице, глазах, голосе, когда она произнесла имя. Имя кого, я уточнять не стал. Просьба была неожиданная и, что называется, дурно попахивала. Я пообещал, что сделаю все от меня зависящее. Как только Алеся отвлеклась, щелкнул зажигалкой и поджег листок бумаги.
3
Я подъехал к Дахау около девяти часов утра в понедельник. Ходили слухи, что лагерь предварительного заключения появился близ тихого живописного городка не случайно, а как "ответ" фюрера на то, что его население единодушно проголосовало против национал-социалистов на выборах в тридцать третьем. Так или нет, кто знает.
Над крышами двух белых двухэтажных зданий с небольшими пристройками развевались флаги: свастика над одним и две белые руны "зиг" на черном полотнище — эмблема СС — над другим. Окна верхних этажей украшали цветы, нижние — закрыты решетками. Между зданиями находились ворота, рядом — черно-белая караульная будка.
Я показал документы, немного подождал и получил разрешение войти внутрь.
Лагерь был огромный, больше двухсот гектаров, но, к счастью, мне не пришлось далеко идти — политический департамент Тайной государственной полиции находился в двух шагах от главных ворот. Здесь проходила регистрация, на заключенных составляли дела, записывали личную информацию, фотографировали, присваивали номера. Шли допросы.
Я представился, изложил суть вопроса — надо было прояснить одну путаницу с документами. Меня проводили в кабинет сотрудника, который мог мне помочь, с ним где-то до одиннадцати просидели в архиве. Разобравшись, я отзвонился начальству, доложил все и вышел на улицу. Оставалось еще одно, личное дело...
Пристроившись в тени деревьев, я ждал. Мимо прошагали заключенные. Их то и дело подгоняли, чтобы держали строй и маршировали. Я всматривался в лица охранников в форме, поглядывал на часы — засранец опаздывал.
Наконец увидел, как ко мне широким шагом, улыбаясь, спешил Фриц Расп.
— Шефферлинг, старина, прости! Закрутился, — пожал мне руку он.
— Бывает. Ну что, получилось?
— Не здесь, — Расп покосился на здание полицейского департамента. — Пойдем прогуляемся. Заодно поболтаем. Сто лет не виделись.
— Полгода, с весны, — уточнил я. Что-то подсказывало, что Фриц просто забыл о моей просьбе. Впрочем, намеки обнадеживали, да и свободным временем я располагал. — Ты, смотрю, получил повышение? — спросил я, глядя на петлицы. Расп кивнул. — Как дядюшка? Тут у вас мило. Клумбы, деревья. Пахнет вкусно.
— Дядюшка — эстет. Ты еще не видел, его комендантский штаб. Версаль! А пахнет оттуда, там столовая. В старой теперь швейная фабрика, — Расп указал на здания левее гауптвахты. — Такие дела.
Над коваными воротами свежей черной краской сверкало на солнце: «Arbeit macht frei».[119]
...Болтали в основном о работе, сравнивали жалование, условия службы. Расп рассказал, как на выходных чинил крышу у родителей в доме. Что отец совсем плох, из-за подагры не выходит на улицу, а мать «чудит» и капризничает. Фриц предположил, что после отпуска в Италии с женой и детьми переедет куда-нибудь поближе к своим старикам, чтобы они были под присмотром и ни в чем не нуждались.
За разговором прошли мимо зоны переклички — что-то вроде плаца, где утром и вечером происходило построение, сверялись списки, выдавались наряды на работу и прочие бытовые мелочи. Сейчас там стояло порядка пятидесяти человек — пять рядов, по десять заключенных в каждом.
— Утренняя проверка затянулась? — сказал я, оглядывая уродливые серые лица и выцветшие робы в сине-белую полоску.
— Двоих не досчитались. Пока ищут, эти стоят.
— Не все стоят, некоторые лежат, — ответил я. Местами строй был «рваным» — некоторые заключенные валялись на асфальте.