Наши орудия стреляли мало, экономя снаряды, лишь по интересным целям: бронеавтомобилю, приблизившейся пулеметной тачанке, группе всадников… Вокруг наших пушек вся земля была вспахана гранатами, и если бы не распоряжение поручика Боголюбского: «Отойти всем от орудий!» — за исключением дежурных, засевших в глубоких окопчиках, — многие из юнкеров, несомненно, остались бы спать вечным сном на сельском кладбище Лежанки.
Красные окружили нас со всех сторон, но сломить в те дни бригаду генерала Маркова было трудно. К вечеру Черкесский конный полк, укрываемый весь день в резерве, подобрался с фланга и совершенно неожиданно атаковал советские цепи. Реяли зеленые флаги с полумесяцем, блестели клинки в лучах заходящего солнца. Какие красные части того времени могли выдержать конную атаку черкесов генерала Келеч-Гирея?[20]Атаку в столбах степной пыли, сопровождаемую победным гортанным кликом, подобным клекоту горных орлов! Этой ночью мы смогли отдохнуть от грохота гранат, от напряжения непрерывного боя. Наутро, с подходом новых большевистских частей, снова загрохотала большевистская артиллерия по Лежанке…
Бригада генерала Маркова устояла. Большевики ушли на четвертый день боя, потеряв сотни сраженных пулями и порубленных черкесами. Много было и раненых. Их дух был сломлен.
Выполнив задачу, бригада генерала Маркова двинулась к Дону в станицу Егорлыцкую, где ее ждал отдых после трудных дней и ночей «Ледяного», Кубанского похода…
Когда не стало генерала Корнилова, генерал Марков стал особенно близок нашему командиру полковнику Миончинскому[21], так как чувствовал в нем родственную душу: героя, рыцаря и солдата. Генерал Марков был подлинный вождь и не только солдат, но и пламенный, блестящий оратор.
Вот подлетает он на параде в Лежанке к строю нашей батареи и, осадив свою кобылу, начинает речь: «…Под грохот ваших пушек мы шли вперед»… Реет его черный ротный значок и под высокой белой папахой, всем знакомой по походу, горят его глаза: «Мы пойдем на Москву»… Да, конечно, мы — юнкера, константиновцы и михайловцы, первыми пойдем на Москву, мы — офицеры Корниловского производства, мы — участники Кубанского похода, закаленные в боях Дона и Кубани, мы пойдем на север и нас ничто не остановит…
Глава 4 ВТОРОЙ КУБАНСКИЙ ПОХОД И БОРЬБА НА ДОНУ
По распоряжению генерала Алексеева, после нашего прихода на Дон был издан приказ по армии. В частности, в нем говорилось, что каждый может оставить ряды армии, ибо армия — добровольческая.
Многие, у кого были семьи в оккупированных немцами областях, или по иным соображениям, подали рапорта о выходе из армии.
Тогда генерал Марков собрал всех офицеров в станичном правлении и над грудой лежащих на столе рапортов о выходе из армии произнес речь. Когда он кончил, почти все офицеры, подавшие рапорта, поднялись с мест, подошли к столу и взяли свои рапорта обратно.
Победа и весть об освобождении Дона от красных подняли общее настроение. Снова послышались песни и шутки. Мишенью большинства шуток были тыловые юнкера и офицеры, коих прозвали «обозниками». Генерал Марков особенно не жаловал тыловых господ, выезжавших вперед во время переходов на сытых лошадях. Эти люди, одетые, бывало, в черкески, обвешанные особо эффектным оружием, порою и в сопровождении дам, гарцевали рядом с колонной, пока впереди или с фланга не раздавался пушечный выстрел, строчка далекого пулемета или «та-ку» передового дозора… Тут, в один миг, эти всадники исчезали, словно проваливались сквозь землю, к своим лазаретам, кухням и гражданским управлениям, кои уже тогда быстро разрастались. Генерал Марков особенно не любил таких всадников из числа членов Кубанской Рады, эвакуированных отрядом полковника Покровского из Екатеринодара.
Словно предчувствуя, что настанут дни, когда добровольческий тыл так разрастется, что погубит фронт, генерал Марков даже проектировал в конце Кубанского похода надеть на всех нестроевых офицеров желтые погоны. К сожалению, проект этот не был проведен в жизнь. Все ограничилось шутками и веселыми песенками:
Или на мотив «Журавля»[22]:
Даже наша батарейная хозяйственная часть за все время войны жила собственной жизнью, почти ничем не связанной с жизнью батареи, где-то далеко в тылу. Это было совершенно ненормальное явление, породившее рост тыла, развал, соблазны и спекуляцию. Нестойких офицеров этот соблазн привольной, веселой тыловой жизни в больших южных городах тянул, как магнит, с фронта. Ведь на лбу не написано, что я «обозник». А именно эти «обозники» и носили наиболее боевые шашки, самые звонкие шпоры и лихо заломленные набекрень папахи. Главное было — иметь успех у женщин своим боевым видом.
20
Князь Султан Келеч-Гирей, по национальности черкес. Полковник Гирей в Гражданскую войну командовал Черкесским полком в Кубанской дивизии ген. Покровского, позже — в Добровольческой армии. Осенью 1918 года он сформировал «Дикую дивизию» из горцев Северного Кавказа, которая действовала совместно с частями ген. Шкуро в корпусе ген. Ляхова. После поражения Вооруженных сил на Юге России, в начале 1920 года, ген. Гирей отошел с остатками своей дивизии в Грузию и оттуда затем перебрался в Крым. По заданию ген. Врангеля он пробрался в Карачаевскую область и организовал повстанческий отряд, а затем опять ушел в Грузию и оттуда — за границу. Во время Второй мировой войны Султан Келеч-Гирей возглавил противоболыпевистские формирования северокавказских горцев, был выдан англичанами советским властям и повешен в Москве в январе 1947 года.
21
Дмитрий Тимофеевич Миончинский (1889–1918) родился в семье генерала. Военное образование он получил в Михайловском артиллерийском училище (начавшаяся мировая война помешала ему вступить в Академию Генерального штаба). На войне он был тяжело ранен в область сердца, пулей, которую не удалось извлечь. Вернувшись в строй, он принял участие в боях за Перемышль в начале 1915 года. Назначенный командиром Первой батареи Добровольческой армии, полковник Миончинский стал фактическим создателем и вдохновителем добровольческой артиллерии. Мионминский был убит в бою, 29 декабря 1918 года, в селе Шишкине Ставропольской губернии.