На следующий день мы продолжили путь на перекладных[25]. Это медленно, но верно.
Дорога от Гурьева до Уральска протяжением около пятьсот вёрст носит название «большого столбового тракта». Этот тракт видел и поэта Пушкина, и работника Емельяна Пугачёва. Он на всём протяжении неуклонно тянется вдоль правого, западного берега долины Урала, редко спускаясь в саму долину, заливаемую во время весеннего половодья и… уклоняясь к западу, то есть в сторону степи. На этот столбовой тракт, как на нитку, нанизаны приуральские станицы на почти равных расстояниях, в среднем 15–20 вёрст одна от другой.
От Гурьева до Тополинской на почти на стовёрстном пути, пройдённом нами в новый день нашего путешествия, закончившегося столь плачевно и даже конфузно, вправо от направления нашего движения мы неизменно видели долину Урала, покрытую сплошными уже пожелтевшими камышами, и в ней Урал с его крытыми извилинами, а влево — необозримую, монотонную, сожжённую солнцем степь. Никаких признаков жизни, если не считать нашего тарантаса, двигавшегося в облаке пыли, им производимом. На этом пути мы проехали ряд станиц — Редутскую, Сарайчиковскую, Яманхалинскую, Баксайскую, одна на другую похожих, одна от другой отличающихся по названию и величине. Вообще размеры приуральских станиц весьма значительны — пятьсот, шестьсот дворов в среднем. В центральной части каждой станицы неизбежно площадь с церковью, школой, почтой и станичными административными учреждениями. Дома глинобитные или кирпичные, за редкими исключениями, деревянные; по преимуществу одноэтажные, с плоскими крышами. Глядя на станицу, нельзя не обратить внимание на вычурную нарядность дворовых ворот с традиционной около ворот скамейкой, имеющей значение в укладе жизни на Урале; уралец и его семья, нормально многочисленная, любят проводить досуг на этой скамейке. По воскресным и праздничным дням, в хорошую погоду, перед вечером можно видеть всё население станицы собирающимся теснее у ворот и скамеек. Скамейка для станичного обывателя то же, что кафе для горожанина: она и биржа, и политика, злословие и пустословие; она подслушивает и знает секреты звёздных уральских ночей! (Прошу прощения за лирическое отступление, не имеющее никакого отношения к предмету моей повести)… Широкие прямые улицы во всех приуральских станицах всегда двух направлений взаимно перпендикулярных: с юга на север и с востока на запад; полное отсутствие лесной растительности. Только в Тополинской мы видели небольшую редкую рощу тополей, которая скорее резала, чем ласкала взор. Общий вид станиц серый, утомительно однообразный и скучный. (Внутри станиц из всех углов выглядывают обломовщина и спячка, а вместе с тем везде и во всём заметен достаток и даже избыток).
Почти пять дней тащились мы от Тополинской до Бударина, конечного пункта нашего путешествия, преодолевая трёхсотвёрстное между этими станицами расстояние. На всём этом пути в течение этих пяти дней мы воспринимали те же или почти те же впечатления, что и в первый день пути между Гурьевым и Тополинской: та же долина Урала с извивающимся в ней самим Уралом — вправо и та же жёлтая, бесконечная степь — влево от направления нашего движения, строго с юга на север, те же похожие одна на другую как две капли воды полусонные станицы и гостеприимные казаки-уральцы; жара и изнемогающий от неё Семён, пыль и мухи — днём, комары — ночью. Надо иметь в виду, что в описываемую мною эпоху население станиц было крайне редким: весь молодой, боеспособный его элемент находился на фронте, на местах оставались только старики, женщины и дети. Не удивительно, что поэтому станицы носили на себе отпечаток отсутствия жизни и пустоты.
От убийственной повторности впечатлений, несмотря на то, что мы, несомненно, как-то двигались, казалось, что жизнь остановилась и мы стоим на месте.
Только после Калмыкова, по мере приближения к фронту, однообразие стало нарушаться. Обычный вид приуральских станиц в Калмыкове нарушен магометанской киргизской мечетью с минаретом и лунным сегментом над мечетью. Подъезжая к станице Калёной, по счёту пятой от Калмыкова, мы увидели первый, как в Малороссии называют ветреную мельницу, «ветряк» и первое засеянное пшеницей поле; число ветряков по мере удаления от Калёной на север постепенно увеличивалось; в Сахарной, Лбищенской и Бударинской оно уже достигало нескольких десятков. Заметно возрастала и площадь хлебных полей, частью уже убранных. Появились бахчи или баштаны[26] с их, совсем как на юге России, «куренями»[27] и «баштанными дедами»; чаще стали встречаться люди, отдельно едущие повозки, войсковые обозы и даже автомобили. Надо сказать, что до сих пор на перегонах между станицами вообще мы не встречали живой души. Почувствовалась близость фронта.
25
На перекладных — способ передвижения в конном экипаже, при котором лошади (или лошади и экипажи) заменяются по ходу маршрута.
26
Баштан — то же, что бахча; поле, на котором, как правило, выращиваются арбузы, дыни, тыквы.