– Даже если бы и так, – прошептала я в ответ, – вы последний человек на свете, с которым бы я поделилась!
Она подняла машинку и обрила меня наголо.
В ту секунду я поняла, что я больше не Минка. Я превратилась в другое создание, перестала быть человеком. Дрожа и рыдая, я поспешила исполнить приказ и отправилась, ничего не видя перед собой, в душевую. Я могла думать только о маме, о псевдодушевых, о которых рассказывал Герш, о наполненных газом фургонах, из которых выгружали в лесу тела. Я таращилась на душевое отверстие и гадала, что оттуда польется. Вода или яд? Неужели я единственная, до кого дошли эти слухи и чье сердце готово вырваться из груди?
Послышалось шипение. Я закрыла глаза и попыталась представить тех, кого любила за свою короткую жизнь: родителей, Басю, Дару, Рувима и Меира, Йосека, герра Бауэра. Даже Арона. Я хотела умереть с их именами на устах.
Стало щекотно. Вода. Холодная, с неравномерной подачей. Ее включали и отключали – я даже не успевала повернуться. «Только не газ, только не газ…» – повторяла я про себя, как молитву. Может быть, тот парнишка ошибался. Возможно, здесь все было иначе. Вероятно, это, как и говорили солдаты, – трудовой лагерь.
И опять этот робкий проблеск надежды…
– Raus![44] – крикнул надзиратель.
Я, вся мокрая, выскочила из душевой. Мне выдали одежду: платье, косынку, жакет в синюю и серую полоску. Ни носков, ни белья.
Я поспешно одевалась. Хотелось быстрее прикрыть наготу, чтобы меня невозможно было отличить от остальных женщин. Я застегивала пуговицы на жакете, когда надзиратель схватил меня за руку и потянул к столу. Там какой-то мужчина натер мое левое предплечье спиртом, а второй начал писать прямо на коже. Сперва я не поняла, что он делает. Потом почувствовала запах горелой плоти. Посмотрела на руку: А14660. Мне поставили клеймо, как скотине. Больше у меня не было имени.
Нас загнали в барак без света. Сюда набилось несколько сотен женщин. Когда глаза привыкли к темноте, я смогла различить трехъярусные нары, на них лежала солома, как будто это не барак, а конюшня. Окон не было. Стояла жуткая вонь.
Я вспомнила о товарном вагоне, о том, как нас запихнули внутрь и несколько дней везли. Мы не видели солнца, не останавливались, чтобы размять ноги или сходить в туалет. Я не хотела еще раз проходить через этот ад, лучше умереть. «И прямо сейчас!» – подумала я.
Прежде чем я осознала, что делаю, ноги сами повернули в противоположную от барака сторону. И я уже бежала изо всех сил, какие только смогла собрать, по грязи в своих деревянных колодках-шлепанцах прямо на забор с электрическими проводами.
Я знала: если подберусь достаточно близко – буду свободна. Чтобы Арон, Дара и – прошу тебя, Господи! – папа запомнили меня как Минку, а не как обритое животное, не просто как номер. Я распахнула объятия, словно бежала навстречу любимому.
За спиной раздался женский крик. Я услышала грозные окрики надзирателя, который через мгновение догнал меня, толкнул на землю и навалился сверху. Потом, ухватив за шиворот, поднял меня на ноги и швырнул назад в барак. Я распласталась на бетонном полу.
Дверь с грохотом захлопнулась. Я с трудом поднялась на колени и увидела протянутую руку.
– О чем ты только думала! – воскликнул девичий голос. – Ты могла погибнуть, Минка!
Я прищурилась. Сперва из-за плохого освещения, бритой головы и синяков на лице я ничего разглядеть не могла. Но уже в следующую секунду узнала Дару!
И мгновенно опять стала человеком.
Дара попала сюда двумя днями ранее и уже успела выучить все правила. Над женскими бараками надзирала Aufseherin, которая подчинялась лагерфюреру – коменданту женского лагеря. В первый день Дара видела, как он до смерти забил женщину, которая замешкалась во время переклички. Внутри бараков были свои Stubenältesten (староста барака) и Blockältesten (староста блока) – женщины-еврейки, отвечавшие за отдельные блоки в бараке и за весь барак в целом соответственно. Иногда они были хуже немецких надзирателей. Старостой нашего блока была венгерка по имени Борбала, которая походила скорее на гренадера. Жила она в отдельной комнате в бараке, подбородок у нее плавно перетекал в складки шеи, а глаза блестели, как раскаленные угли. У нее был низкий мужской голос, и в четыре утра она будила нас криком «Подъем!». Дара велела мне спать в обуви, иначе ее кто-нибудь украдет, а миску прятать под рубашку – по той же причине. Она объяснила мне, в чем заключается уборка постели: как правильно, по-военному, застилать наши соломенные подстилки тонким одеялом. Конечно, невозможно сложить солому так же ровно, как настоящий матрас, и это часто являлось для Борбалы предлогом наказать кого-нибудь из нас, чтобы другим неповадно было. Именно Дара посоветовала мне быстрее бежать в уборную, потому что туалетов на сотни заключенных не хватает, а до переклички времени было совсем мало. Опоздание являлось основанием для избиения. Рассказывая мне о порядках, Дара коснулась головы – на виске наливался фиолетовый синяк. Ей пришлось учиться на своих ошибках.