– Значит, ты говоришь по-немецки, – на своем родном языке обратился ко мне офицер.
Я кивнула.
– Ja, Herr Hauptscharführer.
– И, как видно, еще и писать умеешь.
Я бросила взгляд на фотографии.
– В школе научилась, – ответила я.
Он протянул мне блокнот и ручку.
– Докажи. – Он начал ходить по комнате и декламировать наизусть: – Ich weiß nicht, was soll es bedeuten, Dass ich so traurg bin; Ein Märchen aus alten Zeiten, Das kommt mir nicht aus dem Sinn.
Я знала это стихотворение. Мы учили его с герром Бауэром, и когда-то на экзамене я писала под диктовку именно эти строки. За диктант я получила самую высокую отметку. Я мысленно перевела текст:
– Die Luft ist kühl und es dunkelt, – продолжал гауптшарфюрер. – Und ruhig fließt der Rhein…
– Der Gipfel des Berges funkelt, – добавила я себе под нос, – im Abendsonnenschein.
Он услышал. Взял у меня блокнот, проверил правописание. Поднял голову и принялся разглядывать меня, как доселе невиданное создание.
– Ты знаешь это стихотворение.
Я кивнула.
– Генрих Гейне, «Лорелея».
– Ein unbekannter Verfasser, – поправил он. («Неизвестный автор».)
И тогда я вспомнила, что Генрих Гейне был евреем.
– Ты осознаешь, что украла вещи, принадлежащие рейху? – пробормотал он.
– Да, осознаю! – выпалила я. – Простите. Это была ошибка.
Он удивленно приподнял бровь.
– Ты называешь ошибкой преднамеренную кражу?
– Нет. Ошибкой было полагать, что эти фотографии не представляют для рейха никакой ценности.
Он открыл было рот, но промолчал. Он не мог признать, что фотографии имеют ценность, потому что это было равносильно признанию, что жизни тех, кого они убили, имели цену. С другой стороны, он не мог признать, что эти снимки – мусор, поскольку в таком случае меня не за что наказывать.
– Не в этом дело, – наконец произнес он. – Суть в том, что они тебе не принадлежат.
Эсэсовец опустился в кресло, побарабанил пальцами по столу, взял одну фотографию, перевернул тыльной стороной, где была написана история.
– Этот рассказ… Где его продолжение?
Я представила, как надзиратели обыскивают барак, пытаясь найти исписанные фотографии. А когда не найдут, то будут бить женщин, пока не получат ответ…
– Я его еще не написала, – призналась я.
Он удивился. Видимо, он решил, что я просто записывала историю, которую где-то прочла. Нельзя же предположить, будто я настолько образованна, что могу создать нечто подобное!
– Ты? Ты выдумала это чудовище… этого упыря?
– Да, – ответила я. – То есть нет. В Польше все знают легенды об упырях. Но этот является плодом моего воображения.
– Большинство девушек пишут о любви. А ты решила писать о чудовище, – задумчиво протянул он.
Мы говорили по-немецки. Вели беседу о художественном произведении. Как будто он не мог в любой момент выхватить пистолет и выстрелить мне в голову!
– Твой выбор темы напомнил мне еще об одном мифическом чудовище, – сказал он. – О донестре. Слышала о таком?
Это что – экзамен? Шутка? Какая-то разновидность наказания? Неужели моя судьба зависит оттого, что я отвечу? Я знала Wodnik – демона воды, Dziwoźona – дриаду, но это все польские легенды. А если я солгу и скажу, что слышала? Меня накажут сильнее, если скажу правду и отвечу «нет»?
– Древние греки, насколько я помню из школьного курса, – сухо продолжал гауптшарфюрер, – писали о донестре. У него была голова льва и тело человека. Он умел говорить на языках всех народов, что, как ты понимаешь, очень пригодилось.
Я опустила взгляд. Интересно, что бы он подумал, если бы узнал, что прозвище, которое я ему мысленно дала, имеет отношение к еще одному мифическому существу?
– Как и упыри, донестры безнаказанно убивали и пожирали свою жертву. Но у донестров была одна особенность. Они сохраняли голову человека, которого сожрали, сидели рядом с ней и рыдали. – Он дождался, пока я встречусь с ним взглядом. – Почему, как ты думаешь?
Я сглотнула. Никогда не слышала об этом донестре, но упыря Александра я знала лучше себя. Я создала этого героя, вдохнула в него жизнь.
– Возможно, – негромко предположила я, – у некоторых чудовищ еще осталась совесть.
Ноздри офицера затрепетали. Он встал, обошел стол, и я мгновенно сжалась, подняла руки, чтобы отвести удар.
– Ты понимаешь, – практически прошептал он мне в лицо, – за кражу я обязан тебя наказать, чтобы другим неповадно было. Прилюдно высечь, как узницу, которую ранее наказал лагерфюрер. Или убить.