– У тебя есть брат или сестра? – наконец спросил он.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
– Была.
Гауптшарфюрер не отвел взгляда.
На листе бумаги написал записку, вложил ее в конверт.
– Отнести в кабинет Kommandant, – приказал он.
Я побледнела. Я никогда там раньше не была, хотя и знала, где это находится.
– Скажи, что лагерфюрер заболел и не сможет провести перекличку.
Я кивнула. Натянула еще мокрое пальто, шапку, рукавицы.
– Подожди, – окликнул меня гауптшарфюрер, когда я поворачивала ручку двери. – Я не знаю, как тебя зовут.
Я проработала у него уже три месяца.
– Минка, – пробормотала я.
– Минка.
Он уставился в бумаги, отпуская меня. Как я поняла, таким образом он сказал мне «спасибо».
Больше по имени он меня никогда не называл.
Вещи, которые разбирали в «Канаде», отправлялись в различные европейские города. К ним прилагался подробный перечень, который печатала я. Случалось, что возникали расхождения, и обычно вина ложилась на узницу, укравшую вещь, но чаще воровали сами эсэсовцы. Дара говорила, что не раз замечала, как младшие офицеры прячут что-то в карманы, когда думают, что никто не видит.
Когда перечень не совпадал с содержимым посылки, в кабинете гауптшарфюрера раздавался звонок. В его обязанности входило наказывать виновных, даже если между фактом мародерства и его обнаружением проходило несколько недель.
Однажды днем, когда гауптшарфюрер отправился за обедом в городок, раздался звонок. Как всегда четко, я произнесла:
– Herr Hauptscharführer Hartmann, guten Morgen[48].
Мужчина на другом конце провода представился герром Шмидтом.
– Мне очень жаль, но герр гауптшарфюрер отошел. Я могу что-то ему передать?
– Да, передайте ему, что груз прибыл неповрежденным. Но прежде чем попрощаться, я вынужден признать, фрейлина… Никак не могу по акценту понять, откуда вы.
Я не стала поправлять его, когда он назвал меня «фрейлина».
– Ich bin Berlinerin[49], – ответила я.
– Серьезно? Ваше произношение заставляет меня краснеть за свое, – признался герр Шмидт.
– Я жила в школе-интернате в Швейцарии, – солгала я.
– Вот как! Наверное, единственная страна в Европе, которой практически не коснулось опустошение. Vielen Dank, Fräulein. Auf Wiederhören[50].
Я положила трубку на место с таким чувством, как будто меня подвергли допросу. Когда я оглянулась, герр гауптшарфюрер был в кабинете.
– Кто звонил?
– Герр Шмидт. Подтвердил получение груза.
– Зачем ты сказала, что из Берлина?
– Его заинтересовал мой акцент.
– Он что-то заподозрил? – спросил гауптшарфюрер.
Если заподозрил, означает ли это, что моей секретарской работе пришел конец? Меня отправят назад в «Канаду»? Или хуже того: я паду жертвой очередного отбора?
– Не думаю, – ответила я с бешено колотящимся сердцем. – Он поверил, когда я сказала, что училась за границей.
Гауптшарфюрер согласно кивнул.
– Не все благосклонно отнеслись бы к твоему пребыванию здесь. – Он сел, разложил салфетку и принялся разрезать на тарелке жареного цыпленка. – Так на чем мы остановились?
Я повернулась спиной к машинке, открыла кожаный блокнот. Вчера я написала десять требуемых страниц, но впервые мне показалось, что не следует читать их вслух.
– Начинай! – поторопил меня гауптшарфюрер, взмахнув вилкой.
Я откашлялась.
Я еще никогда так не ощущала свое дыхание, свой пульс.
До этого места я смогла дочитать, пока краска не залила мне лицо и я не опустила глаза.
– В чем дело? – удивился гауптшарфюрер. – Плохо написано?
Я покачала головой.
Он протянул руку и забрал у меня блокнот.
Конечно, никакого биения сердца слышно не было. Одна пустота, осознание того, что мы никогда не будем такими, как прежде. Означало ли это, что он не чувствовал того, что чувствовала я, когда он двигался между моими…
Он внезапно запнулся и покраснел так же густо, как я.
– Лучше это прочесть про себя, – сказал гауптшарфюрер.
Он целовал меня, как будто был отравлен, а я была противоядием. Наверное, так оно и было. Он укусил меня за губу, снова пошла кровь. Когда он прильнул к ране, я выгнулась дугой в его объятиях, представляя, что он пьет из меня.
После я лежала, разметав руки у него на груди, как будто мерила пустоту внутри.
– Я готов все отдать, чтобы вернуть назад свое сердце, – сказал Александр. – Чтобы я мог подарить его тебе.