Лео
Мы лично встречаемся с теми, кто правдоподобно рассказывает о предполагаемых нацистах, чтобы убедиться, что эти люди не сумасшедшие. Через пару минут можно сказать, насколько ваш информатор уравновешен и вменяем, или им движет злоба и зависть, либо он параноик, либо просто безумен.
Через несколько минут после знакомства с Сейдж Зингер я знал одно: она не пытается выдумать этого Джозефа Вебера, никакой выгоды оттого, что его посадят, она не получит.
Она невероятно ранима, потому что вся левая щека ее от самой брови рассечена шрамом.
И еще: из-за упомянутого шрама она понятия не имеет, что невероятно сексуальна.
Я ее понимаю, честно, понимаю. Когда мне было тринадцать, у меня появились ужасные угри – клянусь, из-за одного прыща возникло еще несколько. Меня стали дразнить «Колбаса пепперони» или Луиджи, потому что так звали владельца пиццерии в моем родном городе. Когда фотографировали класс для школьного альбома, я так нервничал, что таким меня запечатлят навечно, что усилием воли вызвал рвоту, чтобы остаться дома. Мама уверяла, что когда я стану старше, то научусь не судить о книге по обложке, – практически именно это и подразумевает моя работа. Но иногда, глядя в зеркало, даже через столько лет я вижу того испуганного подростка.
Держу пари, что, глядя на свое отражение в зеркале, Сейдж кажется, что все гораздо хуже, чем на самом деле видят окружающие.
Чаще всего с теми, кто звонит в наш отдел, встречается Женевра, я встречался с информаторами только два-три раза. Это были евреи лет под восемьдесят, которые продолжали видеть лица своих палачей в каждом, с кем им доводилось встречаться. И ни одно из этих заявлений не подтвердилось.
Сейдж Зингер не восемьдесят. И она не лжет.
– Ваша бабушка, – переспрашиваю я, – она пережила войну?
Сейдж кивает.
– А почему за все наши четыре предыдущие беседы вы ни словом об этом не обмолвились?
Я никак не могу решить, хорошо это или плохо. Если бабушка Сейдж захочет и сможет опознать в Райнере Хартманне офицера из Освенцима-Биркенау, появится прямая связь между материалом, собранным Женеврой, и информацией, которую Сейдж выведала у подозреваемого. Но если Сейдж каким-либо образом настроила бабушку против подозреваемого – например, сказала, что уже имела с ним беседу, – то даже показания очевидца могут считаться предвзятыми.
– Не хочу, чтобы вы подумали, что я позвонила вам из-за бабушки. Мое решение не имеет к ней никакого отношения. Она никогда не рассказывала о своем прошлом, никогда.
Я подаюсь вперед.
– Значит, вы не говорили ей о своих встречах с Джозефом Вебером?
– Нет, – заверяет Сейдж. – Она даже не подозревает о его существовании.
– И она никогда не обсуждала с вами, как выжила в Освенциме?
Сейдж качает головой.
– Даже когда я спросила напрямую, она не захотела об этом говорить. – Она смотрит на меня. – Это нормально?
– Не знаю, если ли какие-то нормы в случае с выжившими на войне, – отвечаю я. – Некоторые полагают, что, раз уж они выжили, их долг – рассказать всему миру, что произошло, чтобы подобное больше никогда не повторилось. Чтобы люди помнили. Другие верят, что единственный способ выжить – это вести себя так, как будто ничего не произошло. – Я стряхиваю крошки в салфетку и отношу тарелку в раковину. И продолжаю размышлять вслух: – Я могу позвонить своему историку. Она сможет за пару часов подобрать снимки, и тогда…
– Она и с вами не станет разговаривать, – заявляет Сейдж.
Я улыбаюсь.
– Я умею очаровывать бабушек.
Она скрещивает руки на груди.
– Если вы ее обидите, я…
– Зарубите себе на носу: никогда не угрожайте федеральному агенту! И второе: не волнуйтесь. Даю слово, я не стану на нее давить, если она не захочет откровенничать.
– А если захочет? Что тогда? Вы арестуете Джозефа?
Я качаю головой.
– У нас нет юридических полномочий судить нацистов, – объясняю я. – Преступления происходили за пределами Соединенных Штатов задолго до того, как мы получили экстерриториальный юридический статус. Только в две тысячи втором году в Американский Статут о геноциде была внесена поправка, которая регламентировала привлечение к ответственности неамериканцев, совершивших данное преступление за пределами США. До того этот документ касался, в основном, американских граждан, притесняющих, как и генерал Джордж Кастер[33], коренных жителей Америки. Единственное, что мы можем сделать, – это попытаться поймать его на незаконном пересечении границы и депортировать. И даже в этом случае – хотя я уже много лет добиваюсь, чтобы европейцы, следуя принципам морали, начали забирать нацистов и предавать их суду, – суд вряд ли состоится.
33
Джордж Кастер (1839–1876) – американский кавалерийский офицер, прославившийся безрассудной храбростью, необдуманностью действий и безразличием к потерям.