И пахнет она сахаром и металлом.
Ее невозможно отстирать от одежды.
Я стала замечать, что нами и моими героями двигали одни и те же мотивы. Либо желание обладать властью, либо месть, либо любовь – все это лишь различные формы голода. Чем больше пустота внутри тебя, тем отчаяннее хочется ее заполнить.
Пока я писала, Дара продолжала танцевать. Поворачивала и вскидывала голову, исполняя chaînе́s и piques[39]. Казалось, она может пробурить дыру в полу своими ногами. Когда она начала двигаться с головокружительной скоростью, я отложила блокнот и зааплодировала. И только тогда заметила в окне полицейского.
– Дара! – прошипела я, пряча блокнот под свитером, и кивнула в сторону окна.
Ее глаза расширились от страха.
– Что нам делать?
В гетто было два полицейских формирования – еврейское, члены которого носили звезду Давида, как и все остальные, и немецкая полиция. Несмотря на то что обе эти полиции вводили правила, которые сложно было исполнять, потому что они ежедневно менялись, между ними была огромная разница. Когда мы проходили по улице мимо немецкой полиции, то опускали головы, а мальчики снимали шапки. Других контактов мы с ними не имели.
– Может, он сам уйдет, – предположила Дара, отводя глаза от окна, но немец постучал в стекло и указал на дверь.
Я открыла. Сердце колотилось так громко, что я решила: он точно его слышит.
Офицер был молод и чем-то напоминал герра Бауэра, и если бы не темная форма, которой, как я уже была научена, стоило бояться, мы с Дарой, возможно, похихикали бы, прикрыв ладошкой рот, над тем, какой он красавчик.
– Чем вы здесь занимаетесь? – спросил он.
Я ответила по-немецки:
– Моя подруга танцовщица.
Полицейский приподнял бровь, удивленный тем, что я говорю на его языке.
– Это я вижу.
Возможно, издали новый закон, запрещающий танцевать в гетто, я не знала. Или Дара ненароком обидела солдат, включив музыку так громко, что ее было слышно через окно. А может, ему не нравился балет. Или просто хотелось кого-нибудь обидеть. Я видела, как солдаты на улице походя пинали стариков – просто потому, что могли это сделать. В это мгновение мне так не хватало отца, у которого всегда была наготове улыбка и что-то вкусненькое в печи, чтобы отвлечь солдат, иногда заглядывавших в булочную и задававших слишком много вопросов.
Полицейский полез в карман. Я закричала, обхватила Дару руками и повалила ее на пол. Знала, что он потянулся за пистолетом, чтобы убить нас!
Мы умрем, даже не успев влюбиться, закончить книгу, выучиться в университете, подержать на руках своего ребенка.
Но выстрела не последовало. Полицейский откашлялся. Когда я набралась смелости, чтобы искоса взглянуть на него, то увидела, что он протягивает визитную карточку – крошечный кремового цвета прямоугольник, на котором написано: «ЭРИК ШАФЕР, ШТУТГАРТСКИЙ БАЛЕТ».
– До оккупации я работал там художественным руководителем, – сказал он. – Если твоя подруга захочет прийти ко мне за рекомендациями, я с удовольствием их предоставлю.
Дара, которая ни слова по-немецки не понимала, взяла карточку у него из рук.
– Что ему от меня нужно?
– Хочет давать тебе уроки танцев.
Она округлила глаза.
– Ты шутишь?
– Нет. Раньше он работал в Штутгартском балете.
Дара вскочила с пола и завертелась по комнате с такой широкой улыбкой, что меня затопило ее счастьем. Но потом, так же быстро, свет в ее глазах погас, они стали злыми.
– Значит, уроки мне брать можно, а ходить по улице Зжерской нельзя?
Она разорвала визитку и швырнула клочки в печь.
– По крайней мере, есть что жечь, – сказала Дара.
Оглядываясь назад, я удивляюсь, что Меир, мой племянник, не заболел раньше. Моя сестра с Рувимом и еще шесть других семей ютились в крошечной квартирке, где всегда кто-нибудь кашлял, чихал, ходил с температурой. Однако Меир оказался выносливым. Когда он достаточно подрос, Бася, работавшая на текстильной фабрике, оставляла его в яслях. Но на этой неделе она прибежала к маме в слезах. Меир кашлял, у него поднялась температура. Ночью он задыхался, а губы его посинели.
Стоял конец февраля 1941 года. Мама и Бася всю ночь сидели с Меиром, по очереди носили его на руках. Им обоим нужно было идти на работу, иначе они могли ее потерять. Когда в гетто каждый день стекаются сотни людей, работника заменить легко. Некоторых вывозили на работы за пределы гетто. Мы не хотели рисковать и разбивать семью.
Поскольку Меир заболел, отец планировал отослать Рувима домой пораньше. По нескольким причинам это было трудной задачей: во-первых, и самое главное, у моего отца не было достаточных полномочий для этого; во-вторых, это означало минус один человек, который будет перевозить груженные хлебом тележки к месту назначения – на склад на улицу Якуба, 4.