Толпа вдруг замирает, будто ее поставили на стоп-кадр.
Блондинка натянуто улыбается Тони:
– Вы мистер Уиллис, верно?
– Вообще-то мистер Филдинг, а вы кто?
– Анабель Чанс из «Ивнинг стэндерд». Я спросила вашу дочь, чувствует ли она ответственность за случившееся.
Шея отчима становится багровой на фоне белого воротничка рубашки.
– Вы что, издеваетесь? – Он оглядывает толпу. – Нет, ну вы слышали?
– Это всего лишь вопрос, мистер Филдинг. Анна… – Она пытается всучить мне визитку. – …если захотите поговорить об этом, просто свяжитесь…
Тони отталкивает ее руку.
– Вы переходите всякие границы. По-хорошему прошу: прочь с дороги.
Мама и Алекс стараются прикрыть нас, словно два щита. Алекс идет рядом со мной, мама рядом с Тони, и все вместе мы наконец сбегаем от гудящей и безумствующей толпы.
– Солнышко, есть салфетки? – спрашивает мама, когда мы подходим к машине. – У тебя тушь размазалась.
Я дотрагиваюсь до своего лица и с удивлением понимаю, что оно все в слезах.
– Да, должны быть…
Я засовываю руку в карман и нащупываю мягкую пачку «Клинекс». Но рядом с ней есть что-то еще – твердое, с острыми углами, чего сегодня утром там не было. Это открытка. На синем фоне виднеются белые слова, которые выстраиваются в форму кинжала. Чем ближе к острию лезвия, тем краснее становится надпись, внизу единственная капля крови падает на название: «Макбет».
– Что это? – спрашивает мама, когда я переворачиваю открытку.
Я пожимаю плечами:
– Не знаю.
На обороте крупными витиеватыми буквами выведены два слова:
Для Анны
Я по очереди смотрю на маму, папу и Алекса:
– Ее положил кто-то из вас?
Они качают головами. Снова перевернув открытку, я читаю надпись:
Я помню эту цитату из «Макбета» со старшей школы. Макбет говорит с леди Макбет об ужасных вещах, произошедших с тех пор, как он убил короля Дункана.
– Анна? Все хорошо? – спрашивает Алекс. – Ты побледнела.
Я оглядываюсь на здание суда и толпу безликих людей вокруг него.
– Кто-то подложил открытку мне в карман.
– Надеюсь, не та чокнутая журналистка? – говорит Тони. – Если это сделала она, я позвоню им в редакцию. Не допущу, чтобы она тебя изводила.
– Дай-ка посмотреть. – Алекс заглядывает мне через плечо и вчитывается в надпись. – Это Шекспир?
– Да. Макбет рассказывает своей жене о том, что слышал голос. Тот сказал, что Макбет больше никогда не сможет уснуть.
– Какой ужас. – Мама слегка поеживается. – Кто мог подложить тебе такое?
– Ну-ка, дай сюда. – Тони берет открытку у меня из рук, рвет ее на мелкие кусочки и выбрасывает в водосток. – Все. Ее больше нет. Анна, милая, даже не вспоминай о ней.
По пути домой никто не говорит о случившемся, но мысли об открытке не дают мне покоя.
7
Стив Лэнг склоняет голову и крестится, сидя на корточках у могилы сына. Он не католик, но ему кажется, что перекреститься все же нужно. Чтобы проявить уважение. Он дотрагивается до могильного камня, проводит рукой по холодным буквам, которые складываются в имя сына. Стива захлестывают боль и злоба. Он никак не может до конца поверить в то, что тело его ребенка лежит здесь, в двух метрах под ним. Этого не может быть. Как такое возможно? Фредди был молод и крепок, три раза в неделю ходил в спортзал, каждую субботу играл в сквош. В детстве он переболел ветрянкой. Сломал руку, когда упал с горки. Но, в отличие от многих детей, он никогда не плакал и не хныкал. Фредди был здоров как бык и редко пропускал школу. Лишь один раз Стиву пришлось отвезти его в больницу: Фредди так сильно напился на вечеринке по случаю пятнадцатилетия приятеля, что влетел в стеклянную дверь и отключился. Когда он пришел в себя, то заявил, что кто-то подлил алкоголь ему в стакан. По тому, как дрожали его губы, Стив понял, что сын лжет, но не мог не восхититься его находчивостью. Иногда Фредди вел себя как самый настоящий засранец, внаглую пытаясь оправдаться. А еще он был слишком громким – весь дом сотрясался от его раскатистого голоса – и неуклюжим. Стив уже сбился со счета, сколько раз он кричал: «Можно потише, черт возьми!» – когда сын врывался домой поздно вечером, хлопая дверцей посудомоечной машины или гремя кастрюлями и сковородками в надежде приготовить перекус после очередной попойки с друзьями. Но Стив никогда не сердился на него, по крайней мере, всерьез. Фредди был единственным, что осталось у него после смерти Джулиет. Чертов рак забрал у ребенка маму за пять дней до его одиннадцатилетия. Если бы рак был человеком, Стив сделал бы из него отбивную, превратил бы его лицо в кровавое месиво.