— В самом деле, — говорит Тося, — ковер был замечательный: бежевый, гладкошерстный персидский ковер, с каймой по краям и медальоном посередине.
Тося, доктор Феодосия Голиборская, последняя из врачей, которые проводили в гетто исследования голода; она приехала на несколько дней из Австралии, так что сегодня у Волинского собралось много народу. Всеобщее оживление, шум, каждый наперебой вспоминает разные смешные истории: сколько, например, было хлопот у Вацлава с этими из ЖОБ, которые слишком торопились ликвидировать доносчиков. Полагалось сначала вынести приговор, потом его исполнять. А они приходят и сразу: «Пан Вацлав, мы его убрали». Что делать? Приходилось писать в ячейку по расстрелам, чтобы хоть как-то оформить приговор.
Или вот история с большим грузом, который сбросили. Получили сто двадцать тысяч долларов…
— Минуту, — перебивает Эдельман, — так там было сто двадцать тысяч? А мы получили только половину.
— Пан Марек, — отвечает Вацлав, — вы получили все и купили пистолеты.
— Это те пятьдесят?
— Да нет, пятьдесят вы не покупали, а получили от нас, от АК. Впрочем, нет, один мы дали в Ченстохову, и там еврей из него выстрелил, помните? Двадцать других направили в Понятово…
Вот так все оживленно разговаривают, а Тося вспоминает красный свитер, в котором Марек прыгал тогда по крышам; она добавляет, что вообще-то свитер барахло, особенно по сравнению с тем, который она сразу же ему вышлет из Австралии. А когда мы идем домой, Эдельман вдруг говорит: «Это длилось не месяц. Несколько дней, от силы неделю».
Это о Юреке Вильнере. Что пытки в гестапо он терпел только неделю, а не месяц.
Да нет, нет, ну как же. Вацлав говорит, что месяц, пан Грабовский — о двух неделях…
— Я точно помню, что он был там неделю.
Это начинает раздражать.
Если Вацлав говорит, что месяц, видимо, знает, что говорит.
Что же получается? Всем теперь очень важно, чтобы Юрек Вильнер как можно дольше выдержал пытки. Огромная разница — молчать неделю или месяц. Действительно, нам очень хотелось, чтобы Юрек молчал целый месяц.
— Ладно, — говорит Эдельман, — Антек хочет, чтобы нас было пятьсот, писатель С. - чтобы рыбу красила мать, а вы хотите, чтобы Юрек сидел месяц. Пусть будет месяц, теперь это не имеет никакого значения.
То же и с флагами.
С первого дня восстания над гетто развевались флаги — бело-красный и сине-белый. Они вызывали волнение на арийской стороне, и немцы с огромными усилиями и помпой сняли их, как военные трофеи.
Он говорит, что если и были флаги, то только его люди и могли их повесить. Но они этого не делали. Охотно бы повесили, если бы имели цветную ткань, но ее не было.
— Значит, повесил кто-то другой, все равно кто.
— Да, — отвечает. — Возможно.
Но он сам не видел никаких флагов. И об их существовании узнал только после войны.
— Да невозможно такое! Все их видели.
— Если все видели, значит, флаги были. А впрочем, — добавляет он, — какое это имеет значение? Главное, что все видели.
Это очень плохо: он со всем теперь соглашается. И нет никакого смысла его переубеждать.
— Какое это имеет значение? — говорит он и соглашается.
— Надо кое-что добавить, — говорит.
Почему выжил.
Когда появился первый солдат-освободитель, то остановил его и спросил: «Ты еврей? Как же ты выжил?» И в вопросе звучало подозрение: может, кого выдал? может, отбирал хлеб? И теперь я вынуждена его спросить: случайно, не за чужой ли счет он выжил? А если нет, то, собственно, почему выжил.
Тогда он пытается объяснить. Говорит, например, о том, как шел на улицу Новолипки в течение семи часов — там было укрытие; хотел рассказать, что Инка, врач из больницы в Лесне, лежит без сознания в пустом здании напротив. Когда больницу переводили на Умшлагплац, Инка выпила люминал, надела ночную рубашку и легла в постель. Он нашел ее, перенес в дом, из которого всех вывезли; нес в розовой ночной рубашке; он хотел сказать, что надо ее оттуда взять, если она жива.
Стена шла поперек мостовой на Новолипках — дальше была арийская сторона. Из-за стены высунулся эсэсовец и начал целиться. Выстрелил несколько раз, но каждый раз в полуметрах от него. Может, у немца был астигматизм, есть такая болезнь, но ее можно исправить очками, но немец, очевидно, их не носил, вот и не мог попасть в цель.
— И это все? — спрашиваю. — Из-за того, что немец не носил очки?
Есть еще одна история, про Метека Домбу.
Однажды на Умшлагплац не набралось нужного количества людей для отправки; несколько человек и самого Эдельмана схватили на улице и бросили на телегу, в каких обычно свозили на улицу Ставки[38]. Телегу тащили две коняги, рядом с извозчиком сидел еврейский полицейский, сзади — немец.