– Ты меня укрощать? – шипел Иван, не понимая, должно быть, что сказал ему сын.
Степан на миг обезумел от того, что отца даже эти слова не продули, не отрезвили. В ужасе он пытался было отшатнуться, но рука старого печника держала за скомканную на груди однорядку. Степан дернулся – бесполезно, и вдруг с размаху ударил отца кулаком прямо в родное морщинистое лицо.
Кабак охнул и замер в гробовой тишине.
– Отца-а-а?! Отца-а-а?! – вдруг заревели со всех сторон.
Тотчас спину Степана толкнула стрелецкая грудь, царапнула застежкой. Его повалили, связали, потянули к выходу.
– К патриарху бы надобно!
– Судейки справят суд!
– Так ему и надобно.
– Православные! Православные! – плакал Иван Мачехин и бился за столом, но его не выпускали. – Это он играючи! Правое…
– Отыгрался! На Козьем болоте сыщется! – ехидно сказал кабацкий целовальник и стал открывать топором новую бочку с вином.
Глава 15
– Истинно глаголет мудрость: у кого на сердце ненастье, тот смур и в ясный день. А у меня ныне все насупротив того: на небе хмарь, я же радостию обуян. Государь за службу мою опалу с меня снял – стричься велел, – а дщери моей, Федосье, благословенье послал ради дня ангела ее и велел на вечернее сидение боярское не приходить, но оставаться дома и гостей ждать, а коль те гости на сидение не явятся – он им прощает. Буду ждать тебя, Димитрий да Тимофеевич!
Соковнин поклонился Трубецкому.
Не принято было ездить по гостям в дом человека низшего по званию, но Трубецкой все еще чувствовал себя виноватым за смерть Липки и согласился. От коновязи в Кремле они поехали разными дорогами: Соковнин – по Спасской улице к башне Флора и Лавра, Трубецкой обогнул Чудов монастырь слева и выехал к Никольским воротам. Прокофий Федорович махнул ему шапкой издали и подскакал к башне. Не выезжая из Кремля на Пожар, он спешился, кинул ременный бунчук стрельцам – подержат лошадь от нечего делать – и полез на башню к Виричевым.
Семья Виричевых тоже праздновала свою радость. Теперь они снова были вместе. Судьба сохранила во время пожара Шумилу: он выломал подвальную решетку, за которой мастерил часы, и вышел в горящий город. Теперь у старика был сын, у Алешки – отец, и все трое жили теперь не у Соковнина на конюшне, а во Флоровской башне.
…На неделе были украдены все инструменты кузнеца. Ждан Иваныч пожаловался Соковнину. Тот посоветовался с начальником Пушкарского приказа, и оба доложили о случившемся царю. Царь приказал пороть стрельцов. Сам стрелецкий голова «выпарывал» из стрельцов инструмент – и выпорол. После этого царь повелел кузнецам, мастерам часовой хитрости, жить в башне, дабы неповадно было татям умыкать инструмент, да и для дела складней. Виричевым положили денег ежедень на мясо и соль по две копейки, а жалованья – четыре рубля ежегодь и по четыре аршина сукна настрафиля[188]. Башня была холодная. Велено было цареву истопнику отпускать для мастеров часового дела по возу дров в неделю. По-боярски не разъедешься, но жить на такое жалованье можно было даже в Москве.
– Ага! Домом устроились! – сказал Соковнин, поднявшись по лестнице. Ждан Иваныч и Шумила поднялись с поклоном. – А кирпич на печку где взят?
– Во стене Китай-города, Прокофей Федорович, – смиренно ответил старик.
– Часы-то пойдут ли?
– На то Божья воля… А разверстанье умоголовное изделал. Колокола лью. Великой вал и малые валы к отливке изготовим на Маслену неделю. Гири с маятником выльем в мясоед…
– Вестимо ли, что сейчас иноземцы едут, а с ними и аглицкой земли часовой мастер Галовей?
– То неведомо нам.
– Лезьте наверх, зрите в вечернюю сторону, от Тверских ворот поедут, а не то от Арбатских!
Соковнин и сам поднялся на самый верх четверика, постоял у бойницы немного, но терпения больше не было: надо было давать распоряжения к праздничному столу, ведь приедут Трубецкие и Морозовы. Он поправил подушку на животе, приодернул парчовый охабень и пошел вниз, не простясь. Внизу же загремел по кирпичной стене рукоятью плети, закричал:
– Эй! Коль нелюбье учините меж себя и иноземца – здоровым не быть! Внемлешь ли?
– Внемлю, – ответил старый кузнец в темноту каменной лестницы.
Там глухо бухнуло эхо.
Иноземцев провезли через Арбатские ворота. Туда загодя возили песок, мелкий камень, бревна, возили всю неделю. Там ровняли дорогу, перебирали мосты, по-прежнему стрельцы свирепствовали у домов, наказывая их владельцев за бесхозяйственность. И вот два больших боярина, послав вперед пристава, поехали за город, где на дворе для послов три дня жили иноземцы в ожидании въезда в столицу Руси. Два боярина, стрельцы верхами и сотня оседланных лошадей – выбирай, иноземец, любую! – подъехали ко двору, забрали ожидавших и повезли на посольский двор, на Ильинку.