— Ах, конечно же, обвинительный акт, — теперь у него уже не могло быть сомнений в том, что она об этом думает. — В шесть вечера, в «Шпильке»? Это неподалеку от твоей конторы. — Слово «контора» она произнесла таким образом, словно ее собеседник был чиновником самого малого ранга провинциальной почты.
— Замечательная идея, — сказал он, одновременно думая о том, что следовало бы позвонить в банк и проверить состояние счета. Читает ли Вероника сообщения? Сам он не помнил.
— Тогда до свидания в пятницу, — мимолетно заметила она.
— Па, — ответил он, сразу же считая, будто бы из всех глупостей данной беседы именно это конечное «па» заслуживет золотой медали.
Шацкий положил трубку на аппарат и снял пиджак: он трясся и вспотел словно швед на каникулах в Тунисе. Одним махом выдул два стакана минеральной воды и подумал, что, слава Богу, еще раньше накатал этот чертов план следствия, потому что теперь никак не смог усидеть на месте. Он уже поднялся с намерением отправиться в продовольственный магазин возле книжного на Аллеях за колой, когда зазвонил телефон. Теодор замер при мысли, что это может быть моника, и трубку снял только после третьего звонка.
Кузнецов.
Полицейский рассказал ему о результатах допросов в «Полграфексе», фирме Теляка. А точнее — об отсутствии результатов. Приятный человек, спокойный, бесконфликтный, неплохо управляющий фирмой. Никто не жаловался, никто не говорил о нем плохо. Правда, у одного из руководящих работников выскользнуло, что вот теперь, возможно, удастся повернуть фирму на новые рельсы, но это было лишь типичной болтовней карьериста.
— Ага, и тебе обязательно необходимо допросить секретаршу, — сообщил Кузнецов.
— Зачем? У них, что, был роман? — Шацкий оставался скептичным.
— Нет. Но жопа просто обалденная, я мог бы допрашивать ее хоть каждый день. Лучше всего: в мундире, и в той комнате для допросов во дворце Мостовских.[61] Ну, ты знаешь, в подвале…
— Олег, пожалей, мне уже тошно от твоих фантазий. Боюсь, что вскоре ты начнешь мне показывать снимки скованных наручниками овчарок.
– Тебе что, сложно… — возмутился полицейский. — Вызовешь к себе, посмотришь, напишешь какую-нибудь чушь в протоколе. На все про все пятнадцать минут. За «Сверчком» в эмпик сходить больше времени займет.
— Отъебись. Она что-нибудь сообщила?
— Что Теляк не расставался с цифровым диктофоном, на который записывал абсолютно все: служебные встречи, идеи, заметки, переговоры, сроки… Некоторые просто запоминают, другие записывают, кто-то еще делает заметки в мобилке. А он все записывал. Я уже позвонил его жене, но она утверждает, что дома этого диктофона нигде нет.
— Выходит, что-то да пропало, — заявил Шацкий.
— Похоже на то. И странно, что как раз эта штука.
— Так, это нам несколько рушит удобную теорию о паникующем взломщике, или нет? Оставить бумажник с кредитными карточками, но забрать диктофон — довольно странно.
— Думаешь, у всех них следует обыскать жилища? — спросил Кузнецов.
— Понятия не имею. Вот как раз размышляю над этим, — ответил Шацкий, массируя большим пальцем основание носа. Ему страшно была нужна кола. — Нет, пока что нет. Подождем до понедельника. Мне нужно кое-что проверить.
Кузнецов не настаивал, но Шацкий знал, что у него свое мнение. И, кто знает, возможно, он был и прав. Сам же он не хотел принимать сейчас решения о налете на жилища всех подозреваемых. Чувствовал, что это было бы неуместным.
В конце концов, он отказался от идеи колы и следующие три часа посвятил обнаружению эксперта, который был бы специалистом по терапии семейных расстановок. При случае выяснилось, что имя самого Цезария Рудского тоже находится в списке экспертов. Впрочем, именно его ему предложили в первую очередь. Только после нескольких звонков знакомым из института на Собеского,[62] он получил следующий контакт.
— Тип довольно странный, но как только уже ты на это пойдешь, то чрезвычайно интересный, — сообщил Шацкому знакомый психиатр. Как Теодор ни нажимал, он никак не желал открыть, в чем же эта «странность» заключалась, все время повторяя, что Шацкий сам должен в этом убедиться.
— Хотелось бы почитать протокол этой встречи, — сказал он под самый конец беседы и начал хихикать, словно сумасшедший.
«Врачу, излечись сам», подумал Шацкий. Как всегда, когда имел дело с психологами и психиатрами.
Психотерапевта звали Еремияшем Врубелем. Шацкий позвонил, вкратце изложил дело и договорился на встречу в пятницу.
61
Дворец Мостовских, Мостовский дворец — дворец в Варшаве, первое после войны отреставрированное здание на Банковской площади. В настоящее время дворец используется как штаб-квартира Варшавской полиции.