Богомерзкие откровения разлагающих душу сатурналий*** отвратительные сцены диких кутежей*** греховная скверна кабирийских оргий*** злобные угрозы немыслимых кар***
Стало холодно. Не по-летнему холодно! Словно воодушевленный присутствием бесчисленных демонических сущностей, досаждающих мне, ветер, всего минуту назад ласково овевавший мое лицо, теперь яростно воет у меня над ухом – ледяной ветер с болота, что врывается в открытое окно и пробирает до костей.
Если Доббс сбежал, я его не виню. Я отнюдь не оправдываю трусость или малодушный страх, но есть вещи*** Надеюсь лишь, что он покинул дом вовремя, не успев натерпеться подлинного ужаса!
Последние сомнения рассеялись. Теперь я вдвойне рад, что все это время продолжал записывать свои впечатления… нет, я вовсе не рассчитываю, что кто-нибудь поймет… или поверит… Таким образом я просто облегчал мучительное ожидание каждого следующего симптома психического расстройства. Насколько я понимаю, сейчас у меня есть всего три выхода. Первый: бежать из прóклятого дома и провести остаток дней в отчаянных, но безуспешных попытках забыть пережитый кошмар, – но ведь бежать я не могу. Второй: вступить в гнусный союз с силами столь злыми, что для них и преисподняя краше райских кущ, – но на такое я никогда не пойду. И третий: умереть – да, я скорее отдам свое тело на медленное растерзание, нежели оскверню свою душу гнусной сделкой с приспешниками Вельзевула.
Мне пришлось на миг прерваться, чтобы подышать на окоченевшие пальцы. В комнате холодно, как в зловонном склепе… блаженное оцепенение охватывает меня… Надо собраться с силами и стряхнуть дремотную вялость, ибо она подрывает мою решимость умереть, – но не поддаться коварным посягательствам на мою душу… Клянусь, я буду сопротивляться до самого конца… До конца, который, я знаю, уже близок***
Ветер стал холоднее прежнего, если такое вообще возможно… ветер, насыщенный смрадом живых мертвецов*** О милосердный Боже, отнявший у меня зрение!*** Ветер такой холодный, что уже обжигает, а не студит… он превращается в палящий сирокко***
Незримые пальцы вцепляются в меня… призрачные пальцы, лишенные физической силы, а потому неспособные оторвать меня от машинки… ледяные пальцы, увлекающие меня в мерзкий водоворот порока… дьявольские пальцы, неумолимо тянущие меня в клоаку вечного зла… пальцы смерти тесно смыкаются на моем горле – у меня пресекается дыхание и незрячие глаза вылезают из орбит от дикой боли*** раскаленные иглы впиваются в виски*** твердые костяные наросты, похожие на рога*** студеное дыхание некоего давно умершего существа касается моих воспаленных губ и обжигает горящее горло холодным пламенем***
Стало темно*** но тьма эта непохожа на мрак слепоты, в котором я прожил последние годы*** непроглядная тьма вечной ночи, исполненной греха*** чернильная тьма чистилища***
Я вижу*** spes mea Christus![4] *** Это конец***
Смертному уму не дано противиться силам, неподвластным человеческому воображению. Бессмертной душе не дано одолеть то, что изведало бездонные глубины и обратило бессмертие в мимолетный миг. Конец? О нет! Всего лишь блаженное начало…
Две черные бутылки
(с Уилфредом Бланш Талменом)
Далеко не все немногочисленные жители Даальбергена – унылой деревеньки в горах Рамапо – верят, что мой дядя, пастор Вандерхооф, действительно умер. Иные считают, что он завис где-то между небесами и преисподней из-за проклятия старого церковного сторожа. Если бы не этот колдун, вполне возможно, он бы до сих пор проповедовал в маленькой, замшелой от сырости церквушке за болотистой пустошью.
После всего, что со мной приключилось в Даальбергене, я почти готов разделить мнение тамошних жителей. Я не уверен, что мой дядя умер, но абсолютно уверен, что его нет среди живых на этой земле. В том, что старый пономарь похоронил его, сомневаться не приходится, но он не покоится в своей могиле ныне. Сейчас, когда я пишу эти строки, у меня такое ощущение, будто он стоит за моей спиной, побуждая поведать правду о странных событиях, произошедших в Даальбергене много лет назад.
Я прибыл в Даальберген 4 октября, по вызову одного из бывших прихожан моего дяди. В своем письме он сообщал, что старый пастор скончался и что я, будучи единственным его живым родственником, вправе вступить во владение небогатым имуществом покойного. Добравшись до глухой деревушки после множества утомительных пересадок с одной железнодорожной ветки на другую, я безотлагательно направился в бакалейную лавку Марка Хайнса, автора письма, который отвел меня в душную заднюю комнатушку и рассказал диковинную историю, связанную со смертью пастора Вандерхоофа.