– Он рискует в любом случае, – философски промолвил работорговец. – Аллах наделяет богатством по своей воле.
– Это правда, – сказал караванщик.
Под столом, чтобы не заметили остальные, он подал тайный знак. Хозяин ответил тем же. Так Сиди был приглашен и принят в Братство.
Покончив с делами, Манименеш расслабился и серебряным молотком вскрыл приготовленную на пару баранью голову. Они ложками вычерпали мозг, а затем принялись за требуху, фаршированную луком, капустой, корицей, рутой, кориандром, гвоздикой, имбирем, перцем и слегка припудренную серой амброй[02]. Вскоре кончилась горчичная подливка, и они потребовали еще. Но есть стали медленнее, ибо приближались уже к пределу человеческой вместимости.
Потом они откинулись на своих сиденьях и оттолкнули от себя тарелки с застывающим жиром. Их наполняло чувство удовлетворения от столь разумного устройства мира. Внизу, на рыночной площади, летучие мыши, населявшие заброшенную мечеть, гонялись за мошками, которые вились вокруг фонарей на палатках торговцев.
Поэт учтиво рыгнул и взял в руки свою двухструнную гитару.
– Бог милостив, – сказал он. – Это чудесное место. Смотри, караванщик, как улыбаются звезды, глядя сверху на наш возлюбленный Юго-Запад.
Леопардовые жилы струн издали певучий звук.
– Я чувствую, как сливаюсь с Вечностью.
Ибн-Ватунан улыбнулся.
– Когда я нахожу человека в таком состоянии, мне обычно приходится его хоронить.
– Вот речь делового человека, – откликнулся доктор. Он привычным жестом посыпал последний кусок требухи ядом и съел его. Он приучал свой организм к отраве. Профессиональная предосторожность.
За забором на улице стал слышен приближающийся перезвон медных колец. Страж у ворот прокричал:
– Леди Эльфелилет с эскортом, господин!
– Оказать им гостеприимство! – сказал Манименеш.
Рабыни унесли тарелки и поставили в просторной галерее бархатную кушетку. Едоки протянули руки к рабыням, и те дочиста вытерли их полотенцами.
Из-за финиковых пальм, густо росших в саду, появилась Эльфелилет со своими спутниками. С ней были два телохранителя с длинными, увенчанными золотыми наконечниками копьями, с тяжелыми звонкими кольцами из меди; три танцовщицы, куртизанки-ученицы, одетые в голубые шерстяные накидки поверх тончайших хлопковых шаровар и расшитых блуз; четыре носильщика паланкина – быковатого вида рабы с намасленными торсами и с мозолями на плечах. Носильщики, застонав от облегчения, опустили паланкин на землю и отдернули парчовые занавески.
Из паланкина вышла Эльфелилет – женщина со светло-коричневой кожей, с ресницами, припорошенными углем, с рыжими от хны волосами, в которые была вплетена золотая проволока. Розовая краска покрывала ее ладони и ногти. Под ее вышитой голубой накидкой скрывался замысловато украшенный жилет. Накрахмаленные шелковые шаровары с завязками у щиколоток блестели от покрывавшего их мирабаланского лака. Легкая россыпь оспинок на одной щеке приятно подчеркивала округлость ее луноподобного лица.
– Эльфелилет, моя дорогая, – сказал Манименеш. – Ты как раз вовремя, к десерту.
Эльфелилет грациозно прошлась по выложенному плиткой полу и улеглась ничком на бархатную кушетку. В таком положении общеизвестная красота ее ягодиц представала в наиболее выгодном свете.
– Я благодарю моего друга и покровителя, благородного Манименеша. Живи вечно! Высокоученый доктор Багайоко, я Ваша служанка. Привет, поэт.
– Привет, милочка, – сказал Хайяли, улыбаясь с природным дружелюбием, свойственным поэтам и куртизанкам. – Ты – Луна, а твои красотки – кометы на нашем небосклоне.
Хозяин произнес:
– Это наш высокочтимый гость, караванщик Абу Бекр Ахмед Ибн-Ватунан.
Ибн-Ватунан, сидевший с открытым от изумления ртом, вздрогнул и пришел в себя.
– Я простой человек из пустыни, – сказал он. – Я не обладаю тем даром слова, который есть у поэтов. Но я – Ваш слуга, госпожа!
Эльфелилет улыбнулась и встряхнула головой. В оттянутых мочках ее ушей зазвенели тяжелым золотом филигранные сережки.
– Добро пожаловать в Одогаст.
Подали десерт.
– Ну, – сказал Манименеш, – все, что мы ели до сих пор, – это простая и грубая еда. Вот где мы блистаем более всего. Позвольте соблазнить вас вот этими ореховыми пирожными «джузинкат» и прошу отведать нашей медовой лапши – надеюсь, что здесь хватит на всех.
Все, кроме, конечно, рабов, принялись наслаждаться легкой рассыпчатой лапшой «катаиф», щедро посыпанной каирванским сахаром. А ореховые пирожные были воистину несравненными.
– Мы едим джузинкат во время засухи, – сказал поэт. – Потому что ангелы начинают лить слезы от зависти, когда мы их вкушаем.
Манименеш героически рыгнул и поправил свою ермолку.
– А теперь, – сказал он, – пора насладиться капелькой виноградного вина. Имейте в виду, по чуть-чуть. Ибо грех пития – один из наименьших грехов, и мы замолим его без особого труда. После этого наш друг поэт продекламирует оду, сочиненную им как раз к этому случаю.
Хайяли стал настраивать свою двухструнную гитару.
– А также по требованию публики я буду импровизировать лирические газели в двенадцать строк на заданную тему.
– После того, как наши желудки успокоятся под звуки эпиграмм, – сказал хозяин, – мы насладимся танцем справедливо прославленной труппы нашей госпожи. Затем мы удалимся в дом и насладимся их другим не менее прославленным искусством.
Тут снова закричал привратник.
– Ваш посыльный вернулся, господин! Он вместе с прорицателем ждет Ваших указаний.