– Да, chere.
Селестина открыла рот, чтобы что-то сказать, но, увидев выражение лица Ани в свете лампы вместо этого спросила:
– О, что случилось?
– Ничего особенного, – сказала она, криво улыбнувшись. – Тебе что-нибудь нужно?
– Только поговорить с тобой несколько минут.
Аня, заметив, как сестра бросила через плечо быстрый взгляд на свою горничную, поняла, что предмет беседы весьма деликатный. В течение ряда лет Селестина доверяла ей свои девичьи секреты, и сейчас Аня не могла отказаться и не выслушать ее.
– Конечно. Заходи ко мне в спальню после того, как оденешься.
– Ничего, – ответила Селестина, изучая взглядом Анино лицо. – Это не так важно.
– Ты уверена?
– Мы сможем поговорить и утром.
– Завтра Марди Гра, – напомнила ей Аня. Селестина радостно улыбнулась ей.
– Да. Мы все еще собираемся выйти на улицу?
В данный момент Аня меньше всего хотела присоединяться к толпе жизнерадостных весельчаков, но она не могла испортить удовольствие Селестине.
– Да, конечно.
– Прекрасно. Я просто подумала, что ты могла изменить свое мнение после того, как…
– Нет, ничего не изменилось, – сказала Аня, когда Селестина смущенно замолчала.
– Тогда встретимся утром, – радостно сказала сестра.
Аня согласилась и, когда Селестина утла к себе в спальню, повернулась, чтобы сделать то же самое. Она солгала. Все изменилось. Все.
Тремя часами позже Аня лежала в постели, уставившись в темноту. Она слишком устала, чтобы уснуть. Ванная освежила ее, но, хотя она и пролежала довольно долго в горячей воде, ароматизированной розовым маслом, это не помогло ей расслабиться. Она была так напряжена, что мышцы ног подрагивали, и она вынуждена была время от времени заставлять себя разжимать стиснутые челюсти. В памяти снова и снова вставали лица бандитов, которые хватали ее руками в «Бо Рефьюж». Ее заставили почувствовать себя ранимой, неспособной защитить себя, и ей это не нравилось. Она всегда считала себя сильной и самостоятельной, и получение столь явного доказательства того, что это не так, выбило из колеи и вызывало у нее желание сломать или разбить что-нибудь. Равель также был причиной этой ярости. Он показал ей, что она также уязвима в том, что касается потребности плоти, и она не простит ему этого.
Ее жизнь была так проста до того, как все это началось. Ее представление о себе не потрясли ни опасность, ни насилие, ни рискованные чувства. В ее жизни не возникало сложных вопросов о том, что правильно, а что нет, о вине и невиновности, ей не приходилось принимать решения, которые могли стать причиной чьей-то смерти или спасения жизни. У нее не было мужчины, который мог бы навязать ей свою волю или разбудить желания, которым лучше бы не просыпаться.
Бесконечным рефреном в ее сознании звучали слова, сказанные Равелем в салоне, и те ответы, которые она ему дала. Высокомерие и самонадеянность этого человека были просто невероятны. Он хитростью заставил ее потерять свою невинность, стал причиной разрушения ее собственности, попытался взять ее в плен, оскорбил ее на улице на виду у всех, и после всего этого он думал, что она с благодарностью примет его снисходительное предложение брака. То, что она нанесла ему телесное повреждение, держала его в заключении и сделала беспомощным по отношению к его врагам, не имело большого значения; главным было то, что она воздержалась от нанесения ему прямого оскорбления.
В доме повисла тишина. Двор тоже затих после того, как слуги, закончив дела, отправились спать. Где-то пролаяла собака. Время от времени через толстые стены до нее доносился звук проезжающего по улице экипажа. Она слышала, как Селестина и мадам Роза вскоре после обеда отправились спать. Если мадам Роза рассказала Селестине о событиях, происшедших вечером, то у каждой из них наверняка было о чем поразмышлять. Ане вдруг стало интересно, что подумала Селестина о предложении, Вполне вероятно, что сестра на ее месте почувствовала бы себя обязанной принять его – хотя Селестина, которая очень строго придерживалась правил приличий, вряд ли оказалась бы в ситуации, которая потребовала бы подобного предложения.
Брак. Если бы она согласилась стать женой Равеля, то вскоре в, ее жизни бы появились флердоранж и подвенечное платье из атласа, обручальный браслет, корзина со свадебными подарками и благословение священника. Они, возможно, совершили бы свадебное путешествие к каким-нибудь странным дальним родственникам, а затем вернулись бы в дом на Эспланаде. А что потом? Ночи страсти и дни презрения? Жизнь с незнакомцем, который возненавидит свое общественное заключение так же яростно, как ненавидел свою тюрьму в «Бо Рефьюж»?
Но за этим всем стояли причины, мысль о которых беспокоила ее гораздо сильнее. Если она сейчас так уверена в том, что Равель не будет преследовать Муррея, то как же расценивать то, что произошло семь лет назад, когда они с Жаном сражались на шпагах на освещенной лунным светом поляне? Если смерть Жана была не более чем трагической случайностью, если слова, которые она кричала Равелю, были ложью, тогда, возможно, именно ее и следует обвинять в том, каким сейчас он стал. Может быть, именно она и была виновата в том, что случилось с ней.
Она повернулась и прикрыла глаза рукой. Она больше не хотела думать. Она отдала бы все, чтобы не думать об этом. Если она захочет, то сможет найти забвение в любимом напитке мадам Розы из апельсиновых цветов. Еще несколько минут, и она позвонила бы в звонок и попросила горничную принести ей снотворное. Она должна была как-то выспаться.
Кто-то тихо поскреб по стеклу дверей, выходящих на галерею. Аня вздрогнула от неожиданности так сильно, что кровать качнулась. Затем она резко выпрямилась и села. Двери были плотно прикрыты, так как мадам Роза считала ночной воздух опасным для здоровья, но они не были заперты. За дверями кто-то стоял, и в свете луны, заливающем двор, на тонких муслиновых занавесках отражался мужской силуэт. Аня увидела, как мужчина потянулся к ручке двери и нажал на нее.
Стеклянная дверь открылась. Мужчина сунул голову в комнату, а затем бесшумно проскользнул внутрь. Он сделал шаг по направлению к кровати. Еще один. Аня очнулась от парализовавшего ее страха и открыла рот, чтобы закричать.
– Мамзель?
Она облегченно вздохнула.
– Марсель, ты испугал меня до смерти!
– Простите, мамзель, но вы сказали, чтобы я сразу же пришел к вам, как только соберу информацию. Я не знал, будить вас или нет.
– Все в порядке, – быстро сказала она. – У тебя есть новости?
– Думаю, что да, мамзель. Как вы мне сказали, я пошел в конюшню мсье Равеля. Поначалу его люди не хотели мне ничего говорить, но потом я решил поделиться с кучером бутылкой рома. Выяснилось, что каждый вечер в понедельник в течение двух последних месяцев мсье Дюральд приказывает приготовить экипаж к десяти часам, а затем едет по определенному адресу на Рэмпарт-стрит.
– Квартеронка? – спросила Аня, нахмурившись.
Было известно, что на Рэмпарт-стрит мужчины города поселяли своих любовниц, большинство из них были красавицами с четвертью негритянской крови и тремя четвертями белой. Эта практика, известная под названием plaage[24], была объявлена незаконной около восьми лет назад, но результатом этого решения стала не отмена этого обычая, а лишение женщин и детей от этих союзов тех прав, которыми они раньше пользовались.
– Нет, нет, мамзель. В этом доме он встречается с другими мужчинами, их больше двадцати человек. Кучер видел их, когда возвращался за своим хозяином спустя два часа.
– Понятно, – сказала она задумчиво.
– Сегодня понедельник.
Она подняла голову.
– Время?
– Всего лишь половина одиннадцатого.
– Почему ты не поехал за ним? – воскликнула она. Марсель ответил ей с ноткой укора в голосе:
– В этом нет необходимости. Я знаю дом и подумал, мамзель, что, может быть, вы и сами захотите посмотреть.