Она прижала пальцы к вискам. Опять закулисная головная боль.
— Одного труда мало. Я могу очень долго разучивать роль, а сыграть ее не готова. Я учу слова, проговариваю их, расхаживаю взад и вперед, представляю, как поверну голову и поведу руками, чувствуя все то, что чувствует мой персонаж. Но этого мало. Я должна увидеть его. Увидеть себя в его роли. И порой, сама не знаю почему, у меня это не выходит. То ли изображение нечеткое, то ли я не могу сосредоточиться. Ведь это — будущее, которого никто не знает.
В этот момент юная актриса, слушавшая Марыну, немного разволновалась.
— Да, готовить роль — все равно что смотреть в будущее. Или гадать, какой выдастся поездка.
Она произнесла задумчиво:
— Видишь ли, я робкая. Я прекрасно себя знаю. И еще я медлительная. Можно сказать… несообразительная.
— Но…
— Медлительная. Неумная. Чуть выше среднего. В самом деле. Но я всегда знала, — она жестко усмехнулась, — что смогу победить с помощью простого упорства и усердия.
— Может, вам нужно отдохнуть?
— Нет, — сказала она. — Я не хочу отдыхать. Я хочу трудиться.
— Никто не трудится больше вас.
— Я хочу покоя.
— Покоя?
— Я хочу дышать чистым воздухом. Я хочу стирать одежду в сверкающем ручье.
— Вы? Стирать свою одежду? Когда? У вас же нет времени! Да и где?
— Да не эту одежду! — воскликнула она. — Неужели никто не понимает меня?
— Может, Париж? — предложил кто-то. — Хотя там много наших меланхоличных, благородных соотечественников, в Париже весело и к тому же столько возможностей! И там вы никогда не станете эмигранткой сотте les autres[10]. Вам понравится…
— Нет, только не Париж.
— Я и вправду не удовлетворена. И прежде всего, — добавила она, — собой.
— Зачем же вы…
— Хорошо быть счастливой, но п́ошло хотеть быть счастливой. И если ты счастлива, п́ошло знать об этом. Становишься самодовольной. Главное — уважение к себе, которое возможно лишь, пока остаешься верна своим идеалам. Так легко пойти на компромисс, когда вкусишь хоть толику успеха.
— Разумеется, я не фанатичка, — говорила она, — но, наверное, слишком привередлива. Например, не могу отделаться от мысли, что человеку, который смешно чихает, не хватает уважения к себе. А иначе как он мирится со столь непривлекательной чертой? Необходимы сосредоточенность и решимость, чтобы чихать элегантно, искренне. Словно пожимать руку. Помню разговор с одним тонким человеком, которого знаю уже много лет, доктором — его дружбой я дорожу. Когда мы говорили о Фурье и его теории двенадцати основных эмоций, он остановился на полуфразе, словно его внезапно охватило волнение. С пронзительным звуком он сказал: «Пчх!», затем еще раз и закрыл глаза. «Что вы сказали?» — переспросила я, вглядываясь в его веснушчатое лицо. И все поняла, когда увидела, как он полез в карман за носовым платком. Но после этого трудно было продолжать беседу об Идеальной Гармонии и Вычислении Привлекательности!
— Мне кажется… — начала она торжественно и вдруг замолчала.
Как все нелепо!
— Продолжай, — сказал Богдан.
Да, нелепо — то, что она чувствовала. Или нет. Как ужасно навязывать свое несчастье, если его можно так назвать, Богдану, который понимал все, что она говорила, буквально! Почему ее постоянно подмывало сказать что-нибудь такое, отчего он хмурил брови и сжимал челюсти?
— Я думаю о том, как ты добр ко мне, — сказала она и прижалась лицом к его шее. Только его тело могло даровать ей утешение и прощение.
Она помрачнела:
— Да, я терпеть не могу жаловаться, но…
— Но? — подхватил Рышард.
— Я люблю рисоваться. — Она шлепнула ладонью по лбу, простонала: «Ох-ох-ох!» — и лукаво усмехнулась.
Казалось, молодой человек был потрясен. (Да, она больна. Об этом говорят все ее друзья.)
— Я рисуюсь? — спросила она, сверкнув глазами. — Скажите мне, мой верный кавалер.
Рышард не отвечал.
— И если да, — безжалостно продолжала она, — то почему?
Он покачал головой.
— Не волнуйся. Ты же хотел сказать: «Потому что вы — актриса».
— О да, великая актриса, — ответил он.
— Спасибо.
— Я сказал глупость. Простите меня.