— Это очень удачно. Мне нужен ваш совет по поводу одного неприятного дела, с которым я мучаюсь со дня приезда сюда. Не знаю только, с чего начать?
— Можете не рассказывать. Кажется, я знаю, — перебил он Адриенну, обнажая в самоуверенной улыбке крупные желтые зубы. — Вам не возвращают заграничный паспорт, верно? Да, Гвидо Франк всегда в курсе. Это профессиональная черта или, если угодно, страсть! Кстати: вы не думаете, что к вашим неприятностям может иметь касательство один из ваших дражайших родственников?
— Нет. Да и кто бы… Вы имеете в виду Ранкля? У вас есть какие-нибудь основания?
— Только мое знание людей и нюх. Но в конце концов эта сторона дела не столь существенна. Важно другое: как нам побыстрее получить обратно ваш паспорт. И тут, пожалуй, самое разумное схватить быка за рога — то есть ехать в Вену. Я, как узнал о ваших затруднениях, сразу хотел вам это написать, но потом подумал: о таких вещах лучше говорить с глазу на глаз. А тут как раз подвернулось открытие мемориальной доски. — Он снова оскалил зубы. — Тем самым, надеюсь, я в достаточной мере обосновал свое присутствие здесь.
— Так вы считаете, в Вене можно будет все устроить? Признаюсь, у меня тоже была такая мысль. И я бы туда уже выехала, если б два раза подряд не вывихнула ногу.
— Ничего, мы пустим в ход все рычаги, чтобы это дело уладилось как можно скорее. У меня на этот счет свои планы. Не тревожьтесь! А сейчас я хочу вас попросить поехать со мной к фрау фон Трейенфельс. Я взялся вас привезти.
— Что это? Заговор? — Несмотря на шутливый тон, в голосе Адриенны слышалось раздражение.
Франк плавно замахал рукой, как дирижер при переходе к пианиссимо.
— Не делайте такого сердитого лица, прошу вас! Сначала выслушайте меня, Адриенна! Мы оба знаем, как расценивать подобные семейные встречи и прочие торжества, но не объявлять же войну таким пустякам, не с этим же бороться! Чего вы, спрашивается, достигнете, если рассердите своих близких? Фрау фон Трейенфельс придет в бешенство. Допустим, это забавно. Но зато господин Ранкль, заранее предсказавший, что я потерплю неудачу, будет очень доволен. Это уже не так забавно. Вашей матушке наговорят колкостей, и она обидится, а это все равно, что обидеть ребенка. Совершенно излишняя жестокость. Last but not least[73], вы к тому же затрудните мое положение в «Тагесанцейгере», а оно после смерти вашего дедушки и без того находится под сильнейшим обстрелом консерваторов в редакции и в вашем семействе. Кроме того, при хлопотах о паспорте я надеялся воспользоваться связями вашей тетушки.
— Связями тети Каролины? Нет! Ни за что!
— А почему, собственно? Что важнее, для дела важнее: поскорее вернуться в Женеву на свой пост и служить там движению или продемонстрировать свои антибуржуазные взгляды, по сути, мелкобуржуазным и демагогическим жестом? Но что тут долго толковать… Все ваше поведение доказывает, что вы презираете подобную демагогию. Иначе вы не остановились бы здесь, у своей матушки, в таком сугубо буржуазном доме, и тем более не стали бы жить на капитал, накопленный дедушкой Рейтером. В том-то все и дело: истинная антибуржуазность не придает значения видимости. А теперь быстро одевайтесь! У меня внизу извозчик.
Когда перед домом на площади Радецкого Франк, помогая Адриенне выйти из пролетки, хотел взять ее под локоть, она отдернула руку:
— Благодарю. Мне не требуется помощи, я и сама дойду. — Всю дорогу она боролась с досадным чувством растерянности и стыда, вызванным верными и в то же время по существу неверными аргументами Франка. Именно это чувство придало словам Адриенны вообще-то несвойственную ее натуре язвительную резкость. — Вы по собственному опыту должны знать, что с забинтованной ногой прекрасно можно передвигаться. Я, например, отлично помню, как в тысяча девятьсот тринадцатом году, когда бастовали типографы, вы бойко бегали в своей гипсовой повязке. Или вы благополучно успели это позабыть?