Удар попал в цель, но Франк предпочел обратить все в шутку. Он рассмеялся.
— Позабыть? Позвольте, я тогда, так сказать, в первый раз вступил в бой за рабочее дело. Я и сейчас горжусь, что мне удалась симуляция с переломом. Это был наилучший выход, чтобы не стать штрейкбрехером и раньше срока не раскрыть свои карты. У меня с вами из-за этого тогда возникли известные… ну, скажем, разногласия. Но я убежден, сейчас вы тоже согласитесь, что, когда я отказался агитировать среди своих коллег из редакции, чтобы они примкнули к забастовке, мною двигали самые чистые побуждения. С этими обывателями даже Лассаль и Бебель ничего не смогли бы поделать.
— Конечно, все мы были тогда очень молоды, — примирительно заметила Адриенна; она уже сожалела, что была так резка, — молоды и полны иллюзий.
— Да, и еще как! И все же, думается, одно правило, которое я тогда для себя открыл, ничего общего не имеет с иллюзиями и еще сейчас, особенно сейчас, остается в силе. Видите ли, большинство людей радикальны в юности, а позднее склонны ко всякого рода компромиссам. Я сказал себе: почему бы не сделать наоборот. Почему не начать с компромиссов, чтобы позднее иметь возможность стать радикалом? — Влажно поблескивающие глаза Франка словно присосались к лицу Адриенны, торжествуя и вымаливая похвалу.
Адриенну выручило появление экономки, фрейлейн Шёнберг.
— До чего же я рада, что вы все-таки приехали, Ади! — воскликнула она, и ее лицо мопса, всегда готовое либо плакать, либо смеяться, расплылось в широкой улыбке. — Барыня и ваша матушка сидят как на иголках. — И в избытке чувств она стиснула Адриенну в своих объятиях.
— Тише, Монтебелло, не то вы меня задушите, и обе дамы так и останутся сидеть на иголках. Кстати, скажите: важные гости, надеюсь, уже разошлись?
— Давно. Остались только свои, да еще господин обер-лейтенант Нейдхардт.
Впервые после смерти Александра Рейтера голубая гостиная сияла огнями хрустальных люстр и серебряных бра. В больших синих вазах из майолики по углам и на рояле стояли хризантемы, и аромат их мешался с запахом горящих в камине еловых поленьев. Адриенна с изумлением заметила, что «галерея предков» перевешена по-новому. Врбатам всех мастей пришлось потесниться, чтобы возле портрета генерального откупщика освободить место пополнению. Перед новой картиной, которую с порога трудно было разглядеть, собралась почти вся родня.
— Что там происходит? — вырвалось у Адриенны.
Франк, не отходивший от нее ни на шаг, прикрыл ухмылку носовым платком:
— Боюсь, вам все же не уйти от судьбы. Это очень похоже на второе открытие мемориальной доски. А вот и одна из весталок, участниц церемонии.
С другого конца длинной гостиной к ним навстречу семенила маленькая фигурка на высоких каблучках. Пышно взбитые белокурые волосы, алые губки сердечком, карие кукольные глаза с торчащими ресницами, подол небесно-голубого платья «принцесс» приподнят кокетливым жестом мейсенской фарфоровой пастушки: это была Агата Тотцауер, дальняя родственница из Стршибро, взятая Каролиной в дом в качестве компаньонки.
— Ах, Адриенна, я даже выразить не могу, как это мило с вашей стороны, что вы все же приехали, хотя должны себя еще очень беречь! Конечно, тетечке Каролине не следовало настаивать, чтобы вы непременно были. Между нами говоря, я всячески старалась ее отговорить. Но когда тетечке что-нибудь взбредет в голову… мы же ее знаем. — Агата поднялась на цыпочки и клюнула Адриенну в щеку; затем намеренно ребячливым движением стала оттопыренным мизинцем стирать оставленный ею след губной помады. — Что же мне для вас сделать? — щебетала она. — Да, ведь я хотела прикатить из гладильной кресло на колесах; вы тогда не так натрудите ногу.
— Куда же вы, это вовсе не нужно! — Но Агата уже исчезла. — Ну что вы скажете? — повернулась было Адриенна к Франку. — Сделайте одолжение, верните эту… — Она оборвала на полуслове. — Ну вот, и он убежал! — Франк столь же внезапно скрылся, как и Агата.
Но тут кто-то окликнул Адриенну. Она обернулась. Перед ней стояла смеющаяся Валли — Валли под руку со статным офицером, черноглазым, смуглолицым, с правильными чертами римлянина.
— Адриенна, детка, дай на тебя взглянуть! Бог мой, ты все еще выглядишь, как гимназистка, юна и невинна! — Валли с напускным изумлением покачала головой, так что затряслись все кудряшки ее прически а-ля Дюбарри{84}. Она была одета еще более сногсшибательно, чем обычно, в облегающее платье из шелка шанжан цвета морской волны, отделанное серебряными ренессансными кружевами; большой овальный вырез обнажал ее прославленные боттичеллевские плечи. — Бруно, это моя кузина Адриенна! — обратилась она к офицеру, который склонился в непринужденно-изящном поклоне. — Я тебе о ней рассказывала. Она строгая последовательница социалистических идеалов и сурово осуждает легкомысленное отношение к жизни. Так что подтянитесь! Ну как, Адриенна, правильно я описала твои симпатии и антипатии? Или ты все-таки изменилась? Но нет, обращения бывают только от порока к добродетели, а не наоборот. Позволь тебе представить моего mari adoré[74]. Имя Каретта ты, вероятно, встречала в журналах под более или менее, чаще менее, удачными репродукциями шедевров Бруно. Как видишь, я осталась верна своим несколько экстравагантным пристрастиям, и внутренним и внешним… Но что ты тут делаешь? Я понятия не имела, что ты в Праге. Правда, мы только часа три, как приехали… И почему эта трость? О, да ты хромаешь! Что такое?