— Сходство просто поразительное! — заявил Ранкль; он стоял впереди, воинственно нагнув лоб, будто собирался боднуть стоявшего напротив Франка, который, со своей стороны, весь дрожал от энергии, как гоночный автомобиль с запущенным мотором перед стартом. — А сходство в портрете — решающий фактор. Если нельзя узнать, кто изображен на портрете, или, того хуже, как у этих кубистов, импрессионистов и прочих «истов», от которых вы без ума, смотришь и никак не поймешь: то ли перед тобой кочан капусты, то ли Венера — такую мазню можно спокойно выбросить на помойку.
— Все зависит от того, кто смотрит на портрет.
— Так рассудит каждый нормальный человек, не давший себя заморочить разным экзальтированным теоретиканам и ловким бездарностям.
— Теоретиканы, бездарности, мазня… хотелось бы знать, уважаемый доктор Ранкль, по какому праву вы беретесь судить об искусстве? Тем более о современном искусстве, то есть о предмете, столь же вам недоступном, как мне, например, усвоенная вами в совершенстве наука церемониальных маршей и ружейных приемов.
— Эти плоские остроты не делают чести их автору, господин Франк. Но вы заблуждаетесь, если полагаете, что я опущусь до вашего тона. Вы хотите знать, по какому праву я берусь судить, что есть искусство, а что — мазня или того хуже? Охотно вам поясню. Уже степень доктора, а в еще большей мере мой пост воспитателя юношества наделяют меня полномочиями, каких не имеют господа щелкоперы, выдающие себя за знатоков современного искусства. Но, помимо этого, дело обстоит так: либо ты от природы наделен даром воспринимать положительные, связанные корнями с народом культурные ценности, либо способен чувствовать и действовать только разлагающе, в отрыве от нации. Первое всегда было и будет для вас и вам подобных недоступно, ибо дару этому нельзя ни научиться, ни купить в лавке — это надо иметь в крови.
— В крови. Разумеется. Где же еще? В мозгу этого не бывает… если только допустить, что белокурый сверхчеловек, а вы, надо думать, именно данный тип имели в виду, вообще рождается с мозгом.
— Милостивый государь, как вы смеете? Я требую удовлетворения!
— Не делайте из себя посмешища, вы и так смешны!
— Это переходит все границы… — Побагровев до самых корней недавно подстриженных бобриком волос, Ранкль схватил прислоненную к камину кочергу.
Оттилия Ранкль, просторное серое платье которой указывало на последнюю стадию очередной беременности, следила за словесной дуэлью со все возрастающим волнением. Тут она испустила душераздирающий крик:
— Фридрих!.. Ради бога! Остановите же его! Альфред! — И она, умоляюще сложив руки, обернулась к стоявшему рядом с ней лейтенанту фон Врбата, племяннику по мужу Каролины фон Трейенфельс, которого недавно выписали из госпиталя в отпуск, как выздоравливающего.
Хотя просьба Оттилии явно была лейтенанту не по нутру, он все же встал между Франком и Ранклем и удержал последнего за руку.
— Оставь меня! Я проучу этого курчавого сопляка! — кричал Ранкль, стараясь высвободить кочергу из рук лейтенанта.
Несколько секунд они, пыхтя, боролись. Лейтенант фон Врбата выразительной игрой глаз пытался убедить Франка, как более разумного, уступить и удалиться. Франк, стоявший в деланно спокойной позе, скрестив руки, с радостью последовал бы совету, но, заметив устремленный на него насмешливый взгляд Валли, заколебался.
Ранкль споткнулся о стойку с каминными щипцами, и они с грохотом и звоном полетели на пол, Елена и Оттилия вскрикнули. Из столовой донесся поднявшийся до дисканта — верный признак приближающейся бури — голос Каролины:
— Pour l’amour de Dieu, quel tapage?[75] Можно подумать, что здесь трактир!
В тот же миг она появилась в гостиной в сопровождении Нейдхардта. Увидев борющихся, она вскинула к потолку тощие руки и зашуршала всеми вздыбившимися рюшами и воланами черно-лилового вечернего платья.
— Что тут происходит? Прошу вас, господин обер-лейтенант…