Несмотря на растущее пассивное сопротивление остальных, Ранкль отбренчал все четыре строфы марша. Но когда он после того еще заиграл «О ты, моя Австрия!», Адриенна, вскочив из-за стола, заявила, что с нее хватит этого патриотического балагана, и вообще она очень жалеет, что пришла.
Новый скандал, казалось, был неминуем. Положение спас Нейдхардт; с почти чудодейственной ловкостью он оттеснил Ранкля от пианино и сел играть сам. У него было удивительно мягкое туше. Вместо бравурных маршей зазвучали вкрадчиво-чувствительные мелодии. После нескольких тактов кто-то совсем тихо стал подпевать слова песни:
Это была Агата. Она закрыла глаза и в такт покачивала бедрами. Следующий куплет она пела все громче и громче, в манере уличных певцов:
Резкий треск оборвал конец припева. Каролина фон Трейенфельс в сердцах сломала черепаховую ручку лорнетки.
— Assez[77], Агата! Ты здесь не в Стршибро на балу у пожарных. Веди себя прилично!.. Шёнберг, велите подать мне кофе в будуар. У меня мигрень.
И она прошествовала к двери. Оцепенелая тишина, воцарившаяся после ее ухода, прерывалась только детскими всхлипываниями Агаты. Наконец, после нескольких неудачных попыток, она сдавленным голосом выговорила:
— Никогда у меня ничего хорошо не кончается. Никогда… Такая уж я… — Она стала судорожно рыться в вышитой бисером сумочке; не нашла того, что искала, и прежде чем Франк успел отстраниться, завладела кремовым платочком, торчавшим из кармана его визитки. — Такая с рождения невезучая! — И спрятала лицо в платок.
Валли и Ранкль в один голос воскликнули:
— Ну и семейка, ужас!
Адриенна, которая наблюдала за происходящим, пригвожденная к месту отвращением и любопытством, передернула плечами.
— Да, ужас. Но кто вас просит вечно липнуть друг к другу? К счастью, свет достаточно велик.
И она встала из-за стола. Елена последовала за ней, как зябкая кошка, которой хочется отогреться возле своей хозяйки.
Сразу же затем простился Франк.
На площадке его догнала Агата.
— Господин Гвидо, господин Гвидо, ваш платочек!
Но Франк не удостоил даже протянуть руку, чтобы его взять.
— Благодарю, фрейлейн Тотцауер, оставьте его пока у себя.
— Ни в коем случае! Я не хочу вас грабить! — Она приподнялась на цыпочки и засунула ему платок в нагрудный карман, Франку не оставалось ничего другого, как покориться. — Вот… теперь все в порядке… Стойте, еще секундочку! Это надо стереть. А вот еще пятнышко! Возможно даже, что это след моей слезы. Ну, не глупая ли я! — И, вскинув на него глаза, она сокрушенно и плутовато улыбнулась. На прямых ресницах еще дрожало несколько слезинок.
Франк все это досконально, с какой-то даже профессиональной скрупулезностью про себя отметил, и из репортерского азарта у него появилось искушение заставить Агату еще больше раскрыться — но тут в подъезде послышались голоса Адриенны и ее матери, а затем стук колес отъезжающего экипажа.
«Черт побери, из-за этой козы я не успел договориться о встрече», — подумал он со злобой и, даже не попрощавшись, ушел, оставив Агату, как ненужный зонт.
Часть шестая
I
Погода стояла еще более ненастная, чем обычно в Киеве к концу октября. Резкий ветер мел по мокрым от дождя улицам сор и опавшие листья, сотрясал ветхие деревянные крыши домишек в предместье, хлопал садовыми калитками и яростно раскачивал редкие зажженные фонари. Ветер дул с запада, со стороны фронта, который в эти дни неудержимо распадался, и казалось, что ветер несет в темные проулки и тупики рабочей слободки на краю Приорки{86} не только сырость и холод, но и отзвуки лихорадочного, мрачного брожения, охватившего некогда мощную, а теперь быстро разваливающуюся армию.
Ветер усилился. Дождь продолжал сеять, но вперемешку с дождем закружились снежинки. Седок в извозчичьей пролетке, тряско спускавшейся по длинному кривому переулку вниз, к Днепру, закашлял и глубже уткнулся в воротник забрызганной грязью солдатской шинели.