— Это помещение не пригодно для Конгресса, — сказал молодой человек по имени Нкоби. Но некоторых руководителей Африканского национального конгресса преследуют, и они не могут лишний раз выйти на улицу, чтобы принять участие в собрании, которое состоится в другом доме. Поэтому свои частные конторы они разместили в этом же доме, но с другого входа.
Люди у стола заулыбались. Их вид говорил, что они прекрасно сознают нелепость такого положения. Удивительно, что никто не поинтересовался нн нашими именами, ни нашим занятием. Наученные опытом «чрезвычайного положения» в Родезии, мы, может быть, слишком увлеклись таинственностью и отдельные слова произносили шепотом. Нам напомнили, что Национальный конгресс в Южной Африке пока еще не запрещен.
Из своей комнаты вышел Уолтер Сисулу. Я знал, кем он был в партии. Одним из неустанных и многолетних вождей Конгресса, одним из самых упорных борцов за Софиатауп. Сейчас он обвинялся как «государственный преступник». Процесс временно отложили, а его и остальных обвиняемых выпустили на поруки[6].
Сисулу рассказал, что двое из обвиняемых бежали из страны. Элфред Хатчинсон уехал под видом жителя Ньясаленда. Он сел на товарный поезд, возвращавшийся через Родезию в эту страну. Христианская миссия в Лондоне помогла ему переправиться в Гану. На панафриканской конференции в Аккре он был неофициальным делегатом Южной Африки.
Вторым был молодой журналист Теннисон Макиване. Он переоделся шахтером, который якобы возвращался к себе на родину в Бечуаналенд. Его задержал белый полицейский, обыскал и нашел записную книжку: туземец, умеющий читать и писать! Там были выписки из заявления ООН о правах человека. Когда мы позднее встретились с Теннисоном в Лондоне, он рассказал, что полицейский только покачал головой, увидев эти удивительные слова. Глупость белого оказалась счастьем для Теннисона: он отделался лишь пинком.
— Теннисон сел на местный автобус и пересек границу, — сказал Сисулу. — Судан выдал ему паспорт. Сейчас он представитель Африканского национального конгресса в Лондоне. Бежал он по нашему заданию.
Мы познакомились с Теннисоном Макиване. Его жизненный путь типичен для африканской интеллигенции. Дед Макиване был членом делегации, которая в начале века посетила Англию и выразила протест против предоставления независимости Южной Африке. Сам Теннисон кандидат философских наук и в Лондоне изучал юриспруденцию, собираясь стать адвокатом. В Иоганне-сбурге он работал репортером «Нью Эйдж». Макиване считает себя писателем-романистом и джазовым композитором; обстоятельства вынудили его заняться политической деятельностью. Как и множеству африканцев, ему не нравится в Лондоне: его дом там, на развивающемся и обновляющемся континенте. Только в Африке может он добиться успеха, только там может быть оценен его труд.
Уолтер Сисулу уселся на подоконник. Около нас какой-то мужчина штемпелевал брошюры. Штемпельная подушечка высохла, он плевал на нее и спрашивал, нет ли у кого-нибудь черного сапожного крема.
— Где вы берете деньги? — поинтересовался я, показав на печатные издания.
— У нас их почти нет. Но есть бескорыстно преданные люди. Большинство членов партии не получает и 10 крон в день.
— Сколько же вас?
— Приблизительно 100 тысяч. В некоторых резервациях партия запрещена. Как только Конгресс где-нибудь приобретает силу, его тут же запрещают, а руководителей начинают преследовать.
100 тысяч — это один процент всего черного населения. Но, как и в Ньясаленде, большинство людей, не состоя членами Конгресса (быть ими означает преследование и разорение), сочувствуют этой партии. Когда возмущение усиливается, все становятся членами Конгресса. Когда же события затихают, партия сжимается до небольших групп энтузиастов и упорно проводящих работу молодежных клубов. Здесь не стремятся к тому, чтобы кому-нибудь стало известно, как велика партия или сколь хорошо она организована; картотеки и членские билеты отсутствуют. А полиция есть. Писать стремятся по возможности меньше — мудрость, усвоенная во время «процесса о государственной измене», где написанная на листке бумаги фраза «прогресс истории» была достаточной, чтобы привесить человеку ярлык «марксиста», а цитата из Авраама Линкольна расценивалась как угроза хрупкой безопасности страны.
Уолтер Сисулу подвел нас к окну.
— Взгляните на сыщиков, — сказал он. — Эти бедняги— жертвы режима. Они ничего не знают, едва умеют писать. И если бы государство не предоставило им такой работы, они были бы «бедными белыми».
— Чем они занимаются целый день?
— Следят за тем, кто входит в дом. Записывают номера автомашин.
— Мы пришли пешком.
— В таком случае вас сфотографируют, когда вы выйдете отсюда, и фотографии окажутся в досье.
— В самых глубоких золотых рудниках, — произнес другой африканец и рассмеялся. — Но вырезок, фотографий и непонятных знаков им все еще недостаточно. Мы все занесены в их папки.
Он сделал широкий жест, как бы охватив им Иоганнесбург. Этого человека звали Мтхембу. Он был президентом национального комитета Конгресса.
Пока мы разговаривали, дверь то и дело хлопала, кто-то вбежал, произнес несколько слов, другой поднялся из-за письменного стола. Красивая женщина с коричневой кожей, одетая в красный костюм для прогулок, сидела на раздвижном стуле и читала «Либерасьон». На шкафу стояли пустые бутылки из-под молока, грязные кофейные чашки и эмалированный чайник.
— Мы работали всю ночь, — сказал Нкоби. — Поэтому здесь так захламлено.
— У вас есть разрешение на ночную работу? — спросил я.
— У меня специальный паспорт, дающий право находиться на улице после одиннадцати. У других его нет, но у нас есть потайное место. Мы закрываем окна гардинами.
— Разве полиция не заглядывает сюда с обыском?
— Сюда нет, — сказал Сисулу. — Мы — народ привилегированный. За нами следит полиция безопасности — полицейская аристократия. Они не любят грязной работы. Их дело конфисковать документы и попытаться разузнать, насколько сильно мы организованы.
— Смотрю я на ваше помещение, — сказал я, — и не понимаю, откуда такое влияние у Конгресса. Вы объявляете бойкот автобусов или пассивное сопротивление на один день, и вашему призыву следуют по всей стране.
— Может быть, это и непонятно. Но как только люди чувствуют, что угнетение приобретает более жесткий характер, негодование передается тут же, как по цепочке, от человека к человеку. Ведь гнет все переживают одинаково. И тогда стоит только шепнуть…
В те дни над Иоганнесбургом нависла угроза. Ожидали, что партия будет запрещена, но этого не случилось. Обстановка была напряженной. Никогда еще не было, чтобы Национальный конгресс ежедневно упоминался в газетах белых. В «мирное время» о нем можно было услышать только в День Африки, 26 июня. Но когда «мирное время» было в последний раз?
Еще на грани века миссионерские школы посылали африканцев на учебу в Лондон. И эти африканцы сопротивлялись созданию Союза, подобно тому, как их северные соседи в пятидесятых годах протестовали против Федерации Центральной Африки. Спустя два года после создания Союза, первый Национальный конгресс в 1910 году провел съезд в Блумфонтейне. На нем была осуждена политика, которую сами англичане считали либеральной: предоставление права самоуправления группе белых, которые немедленно усилили гнет.
Организованное сопротивление под руководством высокообразованных людей продолжалось в течение пятидесяти лет. Но руководители были христианами, они отказывались от насилия и проповедовали осторожность. Они не были революционерами, лояльно относились к британской короне, предавшей их. Во время мировой войны Конгресс выставил пять тысяч африканских солдат в распоряжение англичан, но им отказали: это была война белых.
В выступлениях и манифестах 10—20-х годов был такой же тон отчаяния, какой чувствовался в последние годы в речах и на собраниях в Ньясаленде. Африканцы, несмотря ни на что, не могли себе представить, что Англия, поборник свободы во всем мире, может отдать их на откуп горстке белых властолюбцев.
6
Речь идет о «процессе о государственной измене», начатом в 1956 г. и провалившемся в 1961 г. Южноафриканский вариант процесса о «поджоге рейхстага». —