Володьке доверены конь Чорт и еще целый табун таких же красивых лошадей — собственность помещика Унгвицкого.
Табун едет пастись на атаву[3]. Во главе табуна главный пастух — башкир Ахматша — верхом, без седла, на белой, как снег, кобылице Сметанке.
Сметанка — поводырь. Сметанка — табунщица. Сметанка — старая мать, мать многих из этого табуна коней и жеребят. Она строга, бдительна и внимательна. Горе лошади, которая забежала вперед или отбилась в сторону. Сметанка приложит уши к шее, ощерит зубы и стрелой понесется к нарушителю установленной ею дисциплины. Зубами впивается она в тело провинившейся лошади и заставляет быстро занять свое место в табуне. К жеребятам в этих случаях Сметанка относится по-матерински, с лаской: она громко ржет; молодой нарушитель, подняв хвостик, стрелой летит на зов и вместе со Сметанкой возвращается в табун.
Знали Сметанку и волки. Выйдут на охоту из урмана[4], начнут подкрадываться к табуну — Сметанка тут как тут: белой легкой тенью появляется она с ощеренным ртом, красными, налитыми кровью глазами, смело и быстро начинает бить копытами грабителей. На помощь появляется Ахматша с берданкой в руках. С гиканьем он на скаку стреляет в воздух из берданки; враг дрогнул и скрылся в урман; атака отбита, два победителя снова возвращаются в табун.
Шамгуновская степь растянулась на несколько километров, прижалась к реке Миасс, которая выливается из большого котла, расположенного у подножия Карабашских гор. Карабашские горы стоят на дороге, которая перерезает хребет Южных Уральских гор, и скатываются на восток, к нижнему Уфалею. Красивое и большое, как море, озеро Аргази — скопище европейских и азиатских вод — выливает из себя поток реки Миасс. Сотни башкирских аулов, казачьих станиц, южноуральских заводов, старая базарная Селяба, ныне индустриальный Челябинск, расположены на берегу реки Миасс.
Сметанка сама знала, где начинаются пастбища, останавливалась, и пастух Ахматша слезал с лошади, снимал уздечку. Сметанка, несмотря на пожилые годы, как молодая взлягивала, отбегала в сторону и поворачивалась к табуну, входившему на пастбище. Особенно красива была Сметанка в это время на фоне зеленого ковра, в блеске утренних лучей: величественная, с высоко поднятой головой, раздутыми ноздрями; уши — как два шпиля, белый хвост длинным шлейфом чуть приподнят. Белая, гордая, она замирала, точно каменная статуя, и так стояла до тех пор, пока табун полностью не входил на пастбище, окружив кольцом своего поводыря. И только после этого Сметанка, как бы убедившись, что все в порядке, выходила из круга на край табуна и начинала пастись.
В те дни, когда Унгвицкий не говорил Володьке: «Сегодня поедем на охоту», Володька расседлывал, снимал уздечку со своего Чорта и пускал его пастись в табун. Поймать же его потом было невозможно; приходилось оставлять поимку до возвращения табуна в загон.
Володька подбирал в табуне спокойную лошадь, надевал на нее уздечку, седло и верхом выезжал на противоположный от Ахматши край табуна. С коня ему весь табун виден — хороший обзор.
Ахматша, забросив правую ногу на холку, подперев голову рукой, спокойно сидел и тянул бесконечную свою заунывную башкирскую песню «Зулхизе». Володька часто спрашивал у Ахматши, что это за песня, о чем в ней поется. Ахматша щурил свои и без того узкие глаза, прищелкивал языком, как-то особенно хихикал и говорил:
— Уй, Валутька, много знать будешь — скоро состаришься.
На настойчивые просьбы Володьки он отвечал:
— Билмеим — не знай, чего она поет.
Почему-то Ахматша упорно не хотел объяснить, что означают эти бесконечные, повторяющиеся слова песни.
Володька интересовался жизнью Ахматши в его ауле. Ахматша рассказывал:
— Ничаво, середня живем: изба есть, окошка есть. Ничаво, середня живем: жеребенок был, хозяин давал, — в праздник староста пришел, жеребеночек резал, стряпал бишбармак[5] для старосты. Ничаво, середня живем: земля ёк[6], самовар был — староста тащил за налог. Ничаво, середня живем: старый бисэ[7] есть и четыре баранчук[8].
Ахматша щурился, улыбался и добавлял:
— Вот хотел брать молодой бисэ — калым[9] ёк… Атай[10] моя вся земля, баран, лошадь — все отдал Мирзе Гизятулину за калым, молодой девушка хотел брать. Пять лет калым давал, сам работниках Мирза гулял. Я пастух ходил — все на калым. Молодой девка умрил, калым пропал. Моя мать больной был, атай леченья не давал, все на калым клал. Потом моя мать тоже умрил. Атай тяжелый молотилка поднимал. Два день болел. Мулла приходил, грех брал, атай тоже умрил. Один я остался.
9