Ахматша тяжело вздохнул, помолчал немного и снова с горечью рассказывал:
— Вот пятнадцать лет у хозяин все в пастухах ходил. Эта хозяин, дедушка Александра, денга давал, я калым отдавал, бисэ брал. Ну, ничаво, пятнадцатый год держим, хараша, четыре баранчук давал — два парня, два девка. Своя калым скоро брать станем — старшей моей Фатиме четырнадцать год, тот год калым брать станем. Один уже старик приходил, сватал — девка плакал, за старика, говорит, не пойду. Я думал, думал — молодой девка, пусть еще один год гуляет. А на тот год все равно отдам, калым получаем.
Продать свою пятнадцатилетнюю дочку Фатиму кому угодно, хоть старику, получить за нее калым — эта мысль не покидала Ахматшу. Другого пути улучшения своей жизни он не знал, а других средств, кроме как от продажи своей дочери, не имел.
Такова была участь в те времена бедного, забитого, безграмотного башкирского крестьянина. Бай, мулла, калым, староста — это было пожизненное ярмо, которое нес на себе добрый, наивный, гостеприимный, честный труженик-башкирец.
— Валутька, — сказал Ахматша, — вон твоя хозяин идет.
Младшего сына помещика Унгвицкого Ахматша называл Володькиным хозяином, а старика-помещика и его старшего сына — своими хозяевами.
Действительно, с большака на выпас повернули три всадника. Впереди, на буром быстроходном иноходце Буране, ехал молодой Унгвицкий. Сзади трусил друг Унгвицкого штабс-капитан Сарачинский; рядом с ним, неуклюже сидя на коне, болтался, как мешок с углем, родственник Унгвицкого — инженер Расщупкин.
Не доезжая до табуна, хозяин крикнул Володьке:
— Казак, ко мне!
Володька поводом ударил свою не совсем шуструю лошадь и вскачь полетел на зов.
— Вот, смотри, Виктор, — обратился Унгвицкий к Расщупкину: — на такой кляче, а как казак едет, сидит на коне, как прибитый. На-днях мы с ним начнем готовиться, коней наганивать к весеннему сабантую[11]. А где твой Чорт, Володя?
— В табуне, Александр Александрович.
— Жаль, что я тебя не предупредил с утра, хотя я и сам не знал, что гости приедут. Ну, ничего, поедешь на этом пахаре, маленько косачей погоняешь из Шамгуновского леса.
Унгвицкий громкой трелью свистнул и закричал:
— Эй, Ахматша, поди сюда!
Ахматша давно уже этого ждал. Он был рабски привязан к сыну своего хозяина — в детстве он был его учителем верховой езды и товарищем по охоте.
Ахматша, прижавшись к шее лошади, летел пулей, помахивая в воздухе палкой.
— Смотри, Виктор, — сказал Унгвицкий, — без седла, а как идет. Саламатмы! (Александр Александрович всегда с башкирами здоровался по-башкирски и всегда первый подавал им руку, а наивные люди вроде Ахматши принимали это за признак дружбы). — Ну, здорово, жених! Как живешь, Ахматша?
— Ничаво, середня, — отвечал с улыбкой Ахматша.
— Он ведь у нас жених, — пояснил Александр Александрович. — Вторую молодую жену хочет брать, да вот с калымом что-то застопорилось, никак не может разыскать клад, оставленный аллахом, никак не разберется, в земле клад лежит или на небе. Не торопись, говорю я ему, Ахматша, дай я первый себе молодую жену возьму, а то потом мне выбирать не из кого будет, если ты раньше меня женишься.
Господа смеялись, глядя на жениха: старый, изорванный в ленточки камзол, на голове старая шапка-башкирка, на ногах от сарыков (самодельная обувь) остались одни обрывки голенищ, а переда сделаны не из кожи, а из бересты.
— Ай, Александр Александрович, чаво зря калякаешь, сама виноват: калым есть, девка молодой много, сама молодой жена не берешь. Мы все знаем, нечаво зря калякать… А моя кладь в изба сидит, растет, придет время — молодой бисэ брать станем, — повторял Ахматша.
— Ну ладно, Ахматша, только к свадьбе новый сарык и камзол сшей… Вот что, Ахматша: Володя поедет с нами на охоту — последняя в этом сезоне, — а ты табун сегодня пораньше в загон пригони, поймаешь Чорта и приведешь его на заимку. Мы сегодня вечером уедем в Тютняры, будем готовиться к сабантую. Понял?
— Моя как не понять, твоя дело хозяйское, больше знаешь.
Кавалькада двинулась в Шамгуновские перелески. Ахматша долго смотрел ей вслед с горестью, а может быть, и с завистью — он был заядлый охотник. Потом он снова наклонился к шее лошади и с места понесся карьером к табуну.
Швейная машина
Поздним весенним вечером от ворот заимки Унгвицкого отделились два всадника: один статный, коренастый; голова другого чуть возвышалась над передней лукой казацкого седла. Это поехали в село Тютняры Володька со своим хозяином.