Около Володьки хлопотали: кто-то принес воды в миске, какая-то тетушка велела глазами в воде поморгать. Действительно, глаза промылись, боль стала утихать, и Володька уже мог видеть. Он сел в коляску хозяина. В душе мальчика были горечь и обида. Кучер Иван пытался его утешить:
— Ты же первый прискакал, Володя, чего же запечалился? Вон хозяин идет. Он то же скажет.
Унгвицкий, уже подвыпивший с победы, нес еще один приз: новенькое двуствольное охотничье ружье в футляре.
— Ну, вот видишь, — сказал он, — все и прошло. Я ведь говорил, что ничего, нюхательный табак проморгается, и глаза чище будут. Ты, Володя, садись вон в телегу с конюхом, а здесь сядут гости. Господа офицеры, прошу. Ну, трогай домой, Иван!
Дома Унгвицкий позвал Володьку в комнату, где сидело уже много гостей.
— Вот мой ученик, господа, наездник. Мы еще с ним скоро к вам в Челябинск приедем и там все призы возьмем, — похвастался перед гостями Унгвицкий. Затем, обратившись к Володе, сказал: — Вот, возьми две красненькие[12]. Скажи отцу, пусть покупает корову, потом посчитаемся. А наряд сними да положи в комод.
Посмотрев на ноги Володьки, Унгвицкий продолжал:
— Не жарко будет тебе в сапожках? Сними-ка лучше да беги — босиком скорей добежишь до дома. Завтра раненько приходи, в табун поедешь: Ахматша по тебе соскучился.
Унгвицкий не усадил Володьку за стол и не велел при нем съесть шоколад и выпить кружку молока…
Случай на пастбище
Хозяин приказал пасти коней и ночью, кормить по сочной атаве.
Теперь пастухи не перегоняли табун на ночь в загон, а пасли и ночью. Лошади в табуне стали выглядеть глаже, шерсть уже не торчала ежом, старая вылиняла, молодая блестела под лучами утреннего солнца.
Табун возвращался с ночной пастьбы от Мокрой елани, переваливал через Вишневую горку, спускался к Попову озерку. Особенно приятным местом для пастьбы было это вытянутое, как кишка, озерцо длиною не больше двухсот пятидесяти сажен, а шириною двадцать-тридцать сажен. Со стороны Поповой заимки берег был илистый, топкий; со стороны Карабашских гор — песчаный, осыпанный мелким кустарником тальника, — любимое место жеребят. Попрыгать через кустики, как через барьер, а потом растянуться и подремать на солнцепеке — самое первое для них удовольствие.
Косяк с горки переходил с шага на рысь; жеребята, обогнав Сметанку, летели карьером к берегу, первыми вскакивали в озерко и с жадностью пили чистую воду.
Володька и Ахматша расседлывали своих коней, пускали их в табун. Ахматша брал железное ведро и шел за кобыльим молоком. Подоив, он вливал в это ведро немного закисшего молока — и через три-четыре часа все молоко превращалось в кумыс. Чтобы напиток был холодным, Ахматша ставил ведро в выкопанную на берегу ямку — пастуший холодильник. Случилось однажды — жеребята унюхали по запаху ведро с молоком и выпили до дна. Ахматша не ругался, не шумел, как обычно, когда был недоволен, а только сказал: «Ай, шайтан, кумыс канчал!»
Володька шел собирать сучья для костра. Вместе с Ахматшой они разжигали костер, ставили чайник с водой и большой чугунный казан с мясом, величиной примерно на четверть барана. Мясо, как правило, уже припахивало, и Ахматша клал его в казан в таком количестве, которого хватило бы на десятерых.
Все сваренное Володька и Ахматша съедали в течение дня. Иногда приходил поповский пастух Маркел, стадо которого паслось неподалеку; он по запаху чувствовал, что у «конячьих царей» опять «курбан-байрам» — праздник, барана варят. Один раз он и сам принес молодого ягненка, как бы в пай, и просто сказал:
— Скажу попу — волк выхватил и унес. Чортов стихарь и так жирный с пуза-то. Не обеднеет и не забодает меня поди-кось!
Когда кончалось мясо, Ахматша из табуна уезжал и возвращался с зарезанным бараном в мешке.
Володька спрашивал, где он взял барана. Ахматша с самым серьезным видом объяснял:
— Вот еду, смотрю — волк карапчил барана и тащит его. Я отнимал, вот теперь и есть будем.
Но это повторялось слишком часто, и вскоре Володька догадался, откуда эти бараны.
Как-то раз, когда Ахматша уехал на очередную охоту, к табуну галопом подскакали два всадника: один — русский, второй — башкир. Башкир спросил, не видел ли он верхового, который украл у него из стада барана и скрылся где-то здесь, около табуна.
Володька сразу понял, чьих это рук дело, но не решился выдать Ахматшу.
— Нет, я не видел никого, — сказал он. — А Ахматша еще утром уехал на заимку к хозяину.
А когда пастухи уехали, Володьке стало жаль их. Он знал, что за пропавшего барана они будут отрабатывать хозяину. Сам Ахматша в прошлом году за пропавшего жеребенка платил пастьбой сверх срока. Володьке было стыдно, но он успокаивал себя тем, что непременно отучит Ахматшу забираться в чужое стадо.