Мне случалось на протяжении девятисот километров прогнать стада до трехсот голов рогатого скота, и это было гораздо легче, нежели провести такое же количество чернокожих. Если бы мы каждому надели на шею хомут и привязали бы их на одну длинную цепь, как делают с невольниками, им, разумеется, было бы неприятно, и они сами стали бы жаловаться на нашу жестокость, но они были бы целее. Но у нас не было цепей, и даже веревок было недостаточно, а потому мы принуждены были полагаться на их обещания не бегать больше из лагеря в лес, не предпринимать безумных вылазок в одиночку, не рисковать жизнью из пустяков; но в том-то и дело, что дольше двух дней их клятвы были недействительны.
Следующий наш ночлег был у Слоновьей площадки, а оттуда мы направились к Осиным порогам.
Люди Угарруэ рассказывали мне, что в лесу, дальше Баумбури, живут люди племени абабуа, у которых жилища совсем особого типа: хижины просторные, удобные, стены обмазаны глиной, и вдоль всего жилья устроены широкие веранды. Говорят также, что кузнечное ремесло достигло у них замечательного совершенства и что на каждом наконечнике копья или стрелы, на ножах, на мечах они выводят удивительные узоры и украшения. Мне показывали ножи с тремя и четырьмя лезвиями, и я узнал в них характерные признаки орудий монбутту и ньям-ньям[31], описанных Швейнфуртом.
12 сентября, когда мы тронулись от Осиных порогов, нас было на челноках 198 человек, а в пешей колонне под начальством Бонни – 262. Идя налегке, мои привычные люди пришли на место прежде речной флотилии. Дорога была очень явственно намечена и так же плотно убита, как и всякая торная африканская тропа.
Придя на ночлег, люди объявили, что нужно нарезать листьев фринии для шалашей, и под этим предлогом пошли в лес, юркнув мимо только что расставленных часовых, и по тропинке углубились в чащу. Некоторые вернулись оттуда и несли кур, куски сахарного тростника и множество спелых бананов; но зато другие жестоко поплатились за эту затею: трое маньемов убиты наповал, а солдат из Ладо, из иррегулярного войска Эмина-паши, получил громадную рану – широкое и острое копье вонзилось ему в спину, прошло насквозь, но, по счастью, не задело ни позвонков, ни внутренних органов. Раны зашили и наложили повязки.
Арьергард донес, что по дороге пять маньемов, три занзибарца и один суданец убиты и съедены дикарями, которые притаились в кустах, когда колонна проходила мимо: несчастные люди, принадлежавшие к баналийскому отряду, только что присели отдохнуть поблизости от места, где попрятались дикари, как эти людоеды выскочили, напали на них, убили и утащили. Пять дней тому назад я обращался к ним с увещаниями не рисковать жизнью понапрасну, не затевать этих совершенно излишних фуражировок.
Когда действительно нужно было возобновить запасы, что случалось аккуратно через каждые пять дней, я высылал отряд фуражиров, и они приносили бананов столько, сколько было нужно на такой срок; тут же мы их чистили, сушили над огнем, и через двенадцать часов они были готовы к употреблению. Эта неспособность держать данное слово и невозможность принудить их к повиновению стали причиной смерти двенадцати здоровых людей, а тринадцатый был так тяжело ранен, что мало было шансов на его выздоровление. У маньемов и мади свирепствовала оспа, ежедневно уносившая новые жертвы.
В караване было полное отсутствие дисциплины, которую так трудно поддерживать во время похода по таким лесам. Чем больше я кипятился и хлопотал, стараясь внести порядок в эту разнузданную толпу, тем больше убеждался, что только смертная казнь могла бы остановить мародеров. А так как дикари и без того брали на себя обязанность палачей, то мне нечего было приниматься за это.
За селением Манджинни у нас затонул челнок, единственно по небрежности вожака. Мы пошли на место крушения с наиболее искусными из наших водолазов и вытащили почти всю поклажу, за исключением ящика с порохом и одного тюка с бусами. Челнок разбился вдребезги.
Прошли мимо Мугуэя и, достигнув Мамбанги, остановились на два дня для заготовки провианта на все время перехода отсюда до Энгуэдэ, так как это все места опустошенные. На этой стоянке Лекки, тот самый развеселый и громогласный занзибарец, один из двадцати гонцов, который в минуту ночного нападения туземцев в Бандейе кричал товарищам: «Им мяса захотелось, так и дадим им мяса, только их собственного», – этот Лекки, подобрав себе отважных товарищей, отправился в тайную экспедицию и через сутки вернулся с очень странною раной, которую нанесла ему отравленная стрела. Мы тотчас проспринцевали рану углекислым аммиаком, и он выздоровел, но был убежден, что обязан своим спасением свежим табачным листьям, которыми он покрыл рану.