Звери оставили развалины и столпились около ключа, испуская все более ужасный рев.
В трехстах шагах от них стоял караван из сорока навьюченных верблюдов и дюжины лошадей.
Несколько человек, в больших темных плащах и тюрбанах, спешились и, прячась за кустарником, стреляли в животных из ружей и пистолетов.
— Это бедуины! — закричал Хасси, узнав их по темным плащам. — Надеюсь, мы спасены.
— Бедуины или туареги, все равно, — ответил Энрике. — Во всяком случае, это не спаги бездельника Бассо, и мы поможем этим храбрецам. Дайте залп, друзья!
Четыре выстрела грянули после этих слов, а за ними еще четыре.
Бедуины, услышав выстрелы, остановились, боясь, что имеют дело с разбойниками, желающими разграбить караван. Но заметив, что эти выросшие из-под земли люди направляют свои выстрелы не в них, а в сторону ключа, снова принялись за дело.
Звери, находясь между двух огней, испуганные потерями своих собратьев, которых без промаха убивали бедуины, решились наконец покинуть поле битвы. Они соединились в длинную колонну и в бешеном бегстве пронеслись перед караваном, провожаемые последним залпом, положившим еще нескольких из них, и с фантастической быстротой исчезли по направлению к югу.
— Счастливого пути! — закричал Энрике, пуская им вдогонку последнюю пулю.
После прекращения стрельбы один из бедуинов направился к развалинам куббы, держа свое ружье дулом кверху, чтобы показать добрые намерения.
В пяти шагах от Энрике он остановился и произнес обычное приветствие:
— Салам-алейкум.
— Да сохранит Аллах тебя и твоих верблюдов, — ответил марабут. Вдруг он сделал удивленный жест.
— Я тебя знаю, — сказал он бедуину, который был высокого роста, худой, как все сыны пустыни, смуглый и с маленькими, горящими как уголь глазами. — Ты аль-Мадар?
— А ты Мулей-Хари? — спросил бедуин. — Я привез тебе партию оружия два месяца тому назад по поручению предводителя сенусси. Что случилось с твоей куббой? Свалилась тебе на голову?
— Купол был слишком стар и развалился.
— Сенусси должны выстроить тебе более прочную, — сказал бедуин, — и проходящие караваны будут участвовать в расходах. Я об этом подумаю.
В эту минуту показался граф под руку с Афзой. Увидев белого человека, европейское происхождение которого, так же как Энрике, было ему ясно, бедуин вздрогнул, и в глазах его что-то блеснуло.
— Могу ли предложить вам гостеприимство в моем лагере? — спросил он с известным благородством. — Мои люди уже ставят палатки и готовят ужин.
— Мы принимаем твое гостеприимство, — ответил Энрике. — Не в первый раз сыны пустыни принимают у себя кафиров28.
— Все мы дети Аллаха, — серьезно проговорил Мулей-Хари. Хасси тоже приблизился к бедуину, и последний, узнав в нем
мавра, ответил на его поклон.
— Куда ты направляешься? — спросил Хасси.
— К кабильским деревням на Атласе, продавать товар. У меня много драгоценных тканей, доверенных мне купцом из Константины.
— Сколько у тебя людей?
— Человек тридцать, хорошо вооруженных и, как ты сам видел, очень храбрых. Не боятся и львов.
— Можешь ли уступить мне, за назначенную тобой самим цену, пару верблюдов и несколько лошадей?
— Для тебя или для кафиров?
— Кафиры — мои друзья и пользуются покровительством могущественных сенусси, они едут со мной на Атлас.
— Мы сговоримся, — ответил аль-Мадар, — пойдем в лагерь и прими мое гостеприимство.
Хасси аль-Биак с товарищами оставили развалины и, предшествуемые бедуином, направились к каравану.
Погонщики верблюдов в это время развьючили своих животных, расставили палатки и зажгли огни, чтобы отгонять диких зверей, хотя после такой передряги вряд ли можно было бояться их возвращения.
Бедуины, которых было человек тридцать, любезно встретили своих гостей, что обычно в их нравах, хотя в душе они настоящие разбойники, при случае всегда готовые ограбить спускающихся с гор кабилов и разрушить дуар живущих в пустыне мавров.
Аль-Мадар ввел гостей в самую большую палатку, окруженную тюками материи, образовавшими как бы траншею, и велел постлать на пол старый ковер и разноцветные циновки, которые должны были служить столом и скатертью.
— Вы в вашем собственном доме, — сказал он с деланной вежливостью, которая, однако, не успокаивала Энрике, — как собака палку любил он этих жителей пустыни.
Два раба-негра, атлетически сложенные, почти голые, принесли глиняное блюдо, полное какого-то варева, в котором плавали финики, сушеные абрикосы, бобы и ячмень, но которое все же аппетитно пахло.
Аль-Мадар велел раздать всем железные ложки и поломанные вилки.
— Надо ловить куски в этом супе, — сказал Энрике, — нет ли там еще какой-нибудь змеи? Начни ты, Мулей-Хари, ты ведь умеешь обращаться с гадами.
— Это блюдо вкуснее, чем ты думаешь, — сказал уже попробовавший его Хасси. — Можешь есть без страха вытащить какую-нибудь кобру.
Бедуин вышел, чтобы дать им спокойно поесть и побеседовать. Скоро они опорожнили блюдо.
Кушанье было недурно, но слишком сладко и пряно.
Последовало великолепно зажаренное, с хрустящей кожицей, баранье жаркое, с лепешками, заменявшими хлеб; затем рабы подали превкусный кофе и предложили трубки.
— Любезный этот бедуин, хотя у него разбойничья рожа, — сказал Энрике, беря трубку и растягиваясь на ковре. — Очень гостеприимны эти воры.
— Они считают это своей обязанностью, — ответил Хасси, также закуривший трубку.
— Можем ли мы, однако, положиться на этих милых разбойников?
— Главное — не дать им подумать, что у нас есть деньги. Если они вообразят, что в моих сундуках спрятано большое состояние, я не поручусь ни за что. Жадность бедуинов вошла в поговорку, а их достаточно, чтобы быстро справиться с нами.
— Мы им скажем, что в наших ящиках только порох и пули для разбойников, — сказал Энрике. — Нет, скажем, что в них опаснейшие бомбы.
— Хорошая выдумка, — сказал граф, — бомбы для кабилов. Они тогда уж не тронут наших вещей.
— Я берусь за эту басню, — сказал Энрике, — я так напугаю их, что они будут держаться подальше от верблюда с нашими вещами. Буду говорить им о загорающихся фитилях, о динамите, о еще более страшных взрывчатых веществах, которые тут же выдумаю.
— Ты, однако, делаешься удивительно изобретательным, товарищ!
— Я всегда говорил тебе, граф, что просто пока никак не могу попасть в струю. С одними бомбами, которые я испробовал против зверей, я мог бы приобрести состояние.
— Хорошее открытие! — воскликнул магнат со смехом.
— Говори, что хочешь, но они действовали лучше наших ружей. Правда ведь, папаша Хасси? Правда, черный папаша?
Мавр и негр кивнули головами.
— Не преувеличивайте, — сказал марабут. — Аль-Мадар знает, что мы под покровительством сенусси, и не тронет волоса с наших голов. Вообще не все бедуины разбойники, я знал между ними честнейших людей.
— И я также, — сказал Хасси аль-Биак.
— А я всегда встречал между ними только коварных мошенников и каналий, — возразил Энрике.
Кто знает, что еще наговорил бы тосканец про сынов пустыни, если бы не вошел аль-Мадар с двумя запыленными бутылками в руках.
— Франджи пьют вино, в то время как мы, мусульмане, довольствуемся ключевой водой. У меня хранились эти две бутылки для кабильского вождя Он не придерживается закона Магомета и вечно лежит пьяный. Позволите ли предложить их вам, франджи?
— Ты самый любезный бедуин из всех, которых я встречал в Алжире, — сказал Энрике — Давай сюда, мы с моими братьями добросовестно опорожним твои бутылка Надеюсь, что и Хасси изменит на этот раз глупому закону Пророка. Магомет был хороший человек, но я, на его месте, лучезарному перу архангела, диктовавшего Коран, предпочел бы бутылку доброго вина. Дорогой граф, отдадим честь этим двум почтенным бутылкам, хотя я сомневаюсь, чтоб это было настоящее бургундское Почва Алжира не годится для французских вин.