Бабушка открыла верхний ящик комода, что в ее комнате, и заслонила руки спиной, но я услышал звук разрываемой бумаги и шелест «пакета» и понял, что она вынимает деньги.
— Это на покупки, — сказала она Рыжей Тете. — И верни мне всю сдачу точно. Я проверю.
— Пусть твоя дочь возьмет эти деньги! — сказала Рыжая Тетя.
— Я не полагаюсь на нее с деньгами, — сказала Бабушка.
— Я не хочу прикасаться к этим деньгам, — сказала Рыжая Тетя.
— Я возьму, мама. Я не потеряю, не беспокойся, — сказала Черная Тетя.
Бабушка крикнула из окна:
— А мягкие овощи купите последними… — и Черная Тетя закончила:
— …чтобы они не раздавились внизу сумки.
Мы спустились по грунтовке в сторону главной дороги и, несмотря на постоянно действующую Бабушкину инструкцию, немедленно стали играть в футбол камнями, Черная Тетя и я. Мои ботинки — как и одежда, которую я ношу, и еда, которую я ем, — стоят уйму денег, и каждые несколько дней Бабушка проверяет, не поцарапал ли я их носки. Но камни зовут, и Тетя по ним бьет, и соблазн играть с ней и победить ее велик. А кроме того, ведь через несколько месяцев, когда мои ноги еще чуть вырастут, Бабушка все равно отрежет этим ботинкам носки, чтобы пальцы могли торчать из них и расти наружу, и так мы сумеем сэкономить еще один сезон.
Каждый шаг на том пути, от нашего квартала и до Маханюды, четко врезался в меня: возле Дома слепых грунтовая дорога превращается в узкую, короткую, разбитую улочку и в конце поворачивает налево, в сторону выезда из города, и там проходят мимо нескольких домов с красными крышами и поднимаются к Дому сумасшедших, «Эзрат нашим», под которым «шоссоны» кооператива «Мекашер» испускают облака черного дыма и горестные стоны.
В этом месте мы переходили дорогу и шли по противоположной стороне, потому что Рыжая Тетя ненавидела сумасшедших и боялась проходить возле их дома. Потом, на углу, снова переходили на другую сторону, — левые наши уши сплошь наполнены пением зубил и молотков, доносящимся из «Мастерских Абуд-Леви», — и сворачивали к каменной стене больницы «Шаарей Цедек»[129], потому что Черная Тетя обязательно хотела поздороваться с коровами доктора Валаха.
Доктор Валах, директор больницы, верил в целебные свойства свежего молока и вплотную за той стеной организовал небольшой больничный коровник. Черная Тетя, которая любила всех коров мира, особенно любила тех, что из больницы «Шаарей Цедек», потому что сам тот факт, что это больничные коровы, вызывал у нее радостный смех и возбуждение, и стоило нам перейти улицу Яффо, как она уже заранее начинала улыбаться и подпрыгивать в предвкушении близкой встречи.
Рыжую Тетю тоже волновала предстоящая встреча с коровами, но ее беспокойство было совершенно иного рода. Ее пугало, что какой-нибудь европейский мужчина — образованный, говорящий на нескольких языках, высокий и обходительный — именно сейчас случайно пройдет как раз в этом месте, увидит ее в обществе Черной Тети, которая именно в эту минуту будет валять дурака перед коровами, и в ужасе отшатнется от женщины, у которой такие родственники. Ведь она уже не раз видела проходивших по улице высоких, худощавых мужчин с прямыми, расчесанными на косой пробор соломенными волосами, в коричневых, до блеска начищенных полуботинках, и всегда удивлялась, почему они не бросаются к ней и не ищут ее близости, — пока наконец не поняла, что Черная Тетя учиняет ей это нарочно, а может быть — даже по заданию Бабушки, потому что всякий раз, когда Рыжая Тетя заговаривала о возможности вторичного брака, у Бабушки всегда появлялся подозрительно медоточивый, с примесью скрытой угрозы, тон.
«Чем тебе так плохо с нами? — спрашивала она. — У нас ты среди подруг, в нашем общем доме. А кто тебя защитит в другом месте?»
Возле больничной стены разыгрывалась всегдашняя церемония. Там лежал большой квадратный камень, который Черная Тетя уже в первые свои годы в Иерусалиме украла в ближайшей каменотесной мастерской и положила под стену, чтобы, встав на него, лучше видеть коров.
— Ты тащила этот камень оттуда и досюда? — спросил я с восхищением. — Он же страшно тяжелый.
— Нет, Рафаэль, мои ребята сделали это для меня. — И она встала на камень, посмотрела за стену, сложила ладонь трубкой, прижала ее к губам и извлекла из нее хриплый трубный звук, хорошо знакомый всем пастухам и всем коровам мира.
Коровы, щипавшие траву среди старых могильных памятников, подняли большие головы и радостно закивали.
— Видишь? — сказала Черная Тетя Рыжей. — Вот они идут. Посади Рафаэля на забор, пусть он тоже увидит.