Это книги воспоминаний, летописи реки и ее берегов, — объяснял я когда-то Роне.
— Вот слой песка, оставшийся от медленного, непрерывного течения. Вот слой больших наводнений, с валунами. Вот крепостные камни, откуда только их принесло?
— А меня откуда? — засмеялась она. — Иди уже ко мне, мой любимый… И у меня есть муж и дети, и мне еще долго вести машину обратно.
Солнце уже всползло на вершину небосвода. Тень стены, у которой мы сидели, все уменьшалась. Подобно медленной, не знающей жалости гильотине, солнечный свет отсекал от земли полоску за полоской. Небо было таким голубым, а поток лучей — такими жарким, что мне казалось, будто над моей головой развернуто огромное голубое платье, в центре которого пламенеет красный цветок.
— Вот она я, мой любимый.
— Я тебя вижу, — сказал я.
— Ты часто думаешь обо мне?
— Ложась и вставая[87], — сказал я.
— И это все?
— Ложась и вставая, любимая моя, когда я ложусь, а ты встаешь, и когда я встаю, а он ложится, и когда он ложится и ты ложишься, — уточнил я в деталях.
Все ниже, ниже скатывалась вода к вершине водопада, падала в пропасть, грохотала в узком ущелье, успокаивалась, расширяясь, и оттуда, на сходящем на нет уклоне, постепенно умеряя пыл, в усталой обессиленности победителей — вниз, к топкому покою Соленого моря. Можно было бы написать здесь: «к вечному покою Мертвого моря», — но поскольку ты читаешь эти мои слова, сестричка, я лучше поостерегусь и воздержусь от подобных деклараций.
— Когда его обрезали, ему оставили там слишком много кожи, — шептали друг другу пять голов Большой Женщины.
— Это похоже на галстучек, — хихикнула голова Черной Тети.
А голова Рыжей Тети добавила:
— Такие вещи случаются только по одной причине. Потому что они не подпускают женщин подойти и проверить, как сделано обрезание. Как будто речь идет о чисто мужском деле. На самом деле все дела на свете женские, — сказала она, словно повторяя некий лозунг. — И уж «это», конечно, тоже.
И голова Черной Тети снова засмеялась:
— Уж «это» дело нас точно касается куда больше, чем их.
— Говори, пожалуйста, за себя, — сказала Мать. — Отнюдь не все так много думают об «этом», как ты.
— Я бы послала его исправить «это», — с важностью сказала сестра. — «Это» может помешать ему в постели.
Сегодня она пятидесятилетняя холостячка с белоснежной головой, а тогда была светлоголовой девочкой, которая немедленно усвоила все манеры своей Бабушки, своих Теток и своей Матери и участвовала во всех их церемониях с набожной педантичностью молодой жрицы: смотрит на меня, и касается меня, как они, и морщит обеспокоенный лоб, как они, и во время тех купаний склоняется надо мной, как они, проверяя, не покраснела ли кожа в нежных местах, и цокает языком, как они. Однажды я даже услышал, как она цитирует Бабушку двум девочкам-близняшкам из третьего блока: «Памушку нужно мыть хорошенько-хорошенько, не то она у вас закиснет». Когда наш Отец был жив, мы с ней были мальчик и девочка двух родителей. Но Отец погиб, и Дядя Эдуард погиб, и Дядя Элиэзер погиб, и две Тети перешли к нам, жить с Матерью и Бабушкой, и ты, паршивка этакая, которая могла остаться со мной, и мы были бы двумя детьми четырех матерей, предпочла присоединиться к ним, чтобы вы стали пятью матерями одного сына.
— Чем меньше его будут трогать, пока он маленький, тем лучше ему будет, когда он вырастет, — сказала Мать.
— О котором из них двоих ты говоришь? — И все засмеялись.
— Эта штука похожа на то, что болтается у индюка на шее, — сказала Рыжая Тетя.
— С каких это пор ты разбираешься в таких вещах?
— А что, вы думаете, что в Пардес-Хане не было индюков?
Черная Тетя и моя сестра захохотали и стали хлопать себя по ляжкам, Бабушка не сдержалась и хихикнула, а Мать вдруг взвизгнула и начала корчиться от смеха.
— Единственный, у кого ты могла это видеть, был Наш Эдуард, а ему вообще не делали обрезания! — насмешливо фыркнула Черная Тетя.
87
Ложась и вставая — обыгрывание талмудического указания, которое предписывает учить Тору, «когда ты ложишься и когда ты встаешь».