— Как куда? — ответил Пакалн вопросом. — Сама вчера звала помочь, а теперь смеешься над стариком.
— Но разве вам обязательно идти? — упрекнула его Мирдза. — У вас дома ведь нет школьников.
— Через шесть-семь лет будет! — Пакалн гордо тряхнул бородой.
В местечке к ним присоединились Гаужен и Балдиниете с четырьмя мальчиками. В школе собралось порядочно людей с вилами, лопатами, метлами, ведрами и тряпками. Дудум и Эмма Сиетниек приехали на лошади, Лауск сдержал слово — привел с собой десяток подростков, батрачивших при немцах у хозяев, а теперь желавших опять учиться.
— С какого конца будем начинать? — спросил Пакалн, стоявший в дверях и оценивавший взглядом замусоренное помещение. — Учителю бы надо распоряжаться, он здесь хозяин.
Салениек уже заранее решил, что правильнее всего будет выкопать глубокую яму и свалить туда весь мусор, чтобы он сгнил в земле и ничем бы не напоминал о годах немецкого господства. Место для ямы выбрали за дровяным сараем. Мужчины сразу же взялись за лопаты. Женщины и дети ссыпали в ведра осколки бутылок и таскали их к яме, чтобы бросить их туда раньше остального мусора.
Яма была почти уже вырыта, когда явилась Зента и поздоровалась с работавшими. Салениек вопросительно посмотрел на нее, ожидая, что она сейчас объяснит, почему она не оповестила всех, как обещала. Но Зента вела себя так, словно все было в порядке, и, когда Салениек спросил ее, она очень удивилась.
— Как же тогда люди догадались, что надо прийти? — спросила она наконец.
— Этим мы обязаны Мирдзе, — ответил Салениек. — Она похлопотала.
Для Зенты это явилось полной неожиданностью. Она тут же нашла виновника недоразумения — Рудиса Лайвиня, осунувшегося и бледного. Кто знал его, сразу же мог догадаться, что парень вчера опять выпил и его мучает головная боль. Зента набросилась на него — почему не разнес извещений. Чуть ли не со слезами на глазах Рудис божился, что извещения он потерял. В пятницу утром он прежде всего зашел на почту спросить у почтовой барышни, нет ли писем, чтобы заодно можно было отнести; после этого он направился в другой конец волости и, только пройдя порядочное расстояние, спохватился, что извещений нет. Вернулся, искал на дороге, но не нашел. Думал, может, оставил на почте, но и там не оказалось. В этот день он ничего не сказал, пошел домой к матери, надеясь, что извещения найдутся. А назавтра он уже не решался признаться Зенте в пропаже, так оно и осталось.
— Ну, тебя следовало бы выпороть! — воскликнул Пакалн. — Так обращаться с государственными бумагами. Ведь можешь невесть какие важные документы потерять.
— Не понимаю, дурак ты или только прикидываешься? — Зента тоже очень рассердилась. — Ну что там такого страшного — взял бы копию извещений или попросту передал бы уполномоченным устно.
— Я думал, что так нельзя, что нужно обязательно отнести бумагу, — оправдывался Рудис, наивно тараща глаза.
— Лучше возьми-ка, сынок, лопату и искупи свою промашку усердной работой, — разрешил Лауск спор. — Ведь собрались мы, что же еще.
Когда яма была готова, в нее сперва свалили битое стекло, потом вилами начали бросать загаженную солому.
Раздался громкий хохот: это ребята накололи на вилы измазанный нечистотами портрет Гитлера и потащили его к яме, выкрикивая «хайль».
— Вот он наконец получил свой «раум»[4], которого так хотел! — воскликнула Мирдза, бросив в лицо «фюрера» охапку грязной соломы. — Из школы мы его вымели, надо думать, что время выметет и мусор, оставленный им кое у кого в голове. — Она метила в Густа Дудума — на воскреснике он был единственным из всех богатых хозяев. Но от него не было никакой помощи, он только и знал, что вертелся около Зенты да временами покрикивал на сестру:
— Эмма, выгреби из этого угла! Эмма, пройдись вот здесь метлой!
Было похоже — он только для того и приехал, чтобы командовать сестрой, словно она самостоятельно ничего не умела делать. Смешнее всего было видеть, как он, заметив, что Зента нагибается к мусору, сейчас же посылал туда Эмму. Зента, избегая этой помощи, переходила в другую комнату, но Густ находил ее всюду и сразу же раздавался его голос:
— Эмма, иди сюда!
Наконец Мирдзе удалось остаться с Зентой в отдаленном уголке и спросить:
— Почему же наша третья комсомолка не пришла на воскресник? Или тоже не знала?
Зента покраснела: ее тоже беспокоил этот вопрос, впервые возбуждая некоторое недовольство Майгой. Ведь Майга здесь могла поближе сойтись с людьми и показать, что комсомольцы, все равно — крестьяне или горожане, не боятся никакой работы.