– Голос прекрасный, текст убогий, – сказал Йон.
– Думаю, что Брехт написал бы не лучше, – возразила она. – Помнишь стихотворение? «С малышами пустился он в путь, / Чтоб место для них на земле подыскать / Поприличней какое-нибудь» [25]. Это его вечное морализаторство! – Она поморщилась. – Знаешь, на сколько языков переведена легенда? На тридцать с лишним, можешь себе представить? По-итальянски она называется «Pifferaio Magico» [26], симпатично, правда? Оказывается, легенду о Крысолове знают больше миллиарда людей на земле.
– То есть каждый шестой, – сказал Йон.
Она засмеялась:
– Я знала, что у тебя со счетом все в порядке. Да, кстати, сегодняшний счет оплачиваю я.
Среди ночи Йон проснулся от необычного шума. Вероятно, кто-то из запоздалых жильцов хлопнул входной дверью. Йону как раз снилась Юлия; сон был чудесный, он нес облегчение, но подробности сразу же потускнели и не желали восстанавливаться в памяти. Во всяком случае, Юлия почему-то была в пестром костюме, как арлекин. Или, вдруг подумал он, как Крысолов из Гамельна. По словам Юлии, его необычайно пестрая и красочная одежда упоминается в легенде, а также во всех инструкциях по обработке тканей. Йон встал, прошел на кухню и выпил стакан воды.
К светлому кафелю над краном прилип кусочек пепла, Йон стер его. И тут же вспомнил: ему приснилось, что он снова в полицейском участке на Тропловицштрассе. Сидит на месте полицейского, заполняет обширную анкету и отвечает на вопросы, которых не понимает и даже не в состоянии прочесть. Тут открывается дверь, стеклянная, до пола, какая была в их авиньонском отеле, и входит Юлия, в пестром костюме. За ней он видит лес. Она шарит в заднем кармане костюма, достает браслет и отдает ему. Со словами: «Навсегда. Toujours».
33
На следующий день, в десятом «а» Йон еще раз повторил в конце урока Ablativus absolutus [27]; на следующей неделе он намеревался дать тест по грамматике. Без предупреждения. Он написал на доске фразу «me victo tibi pax non erit» и повернулся к классу. Его взгляд упал на Луку делла Мура. Парень подпирал щеку кулаком. Длинные, до плеч, волосы падали на лицо, глаза за ними были, скорее всего, закрыты. Йон уже давно подозревал, что прическа его ученика служит чисто утилитарным школьным целям – помогает незаметно для учителей дремать на уроках. Рядом с ним Тимо Фосс листал под столом какую-то книгу, можно было не сомневаться, что она не имела отношения к латыни.
– Лука, пожалуйста, переведи нам это предложение.
Тимо даже не оторвал глаз от книги. Лука лениво поднял голову, подавил зевок и нарочито медленно отодвинул с глаз занавеску из волос.
– Bona nox [28], – сказал Йон. – Тимо? Будь так любезен!
Тимо наконец-то соизволил взглянуть на доску. Он откинулся назад, положил на стол свои крупные руки и, вытянув перед собой ноги, уставился на доску с такой брезгливой миной, словно к ней прилипла какая-то гадость. К нему повернулась Нора Шиндлер и что-то прошипела. Нора, воплощенная простота и ограниченность, принадлежала к числу тех, кто упорно учит слова, регулярно делает домашние задания и благодаря этому неизменно держится в «хорошистах».
– Спасибо, Нора, – сказал Йон, прежде чем Тимо успел повторить ее перевод. – Мы все слышали. Итак, что нам бросается тут в глаза? Верно. Элегантность и лаконизм латыни в отличие от нашего многословного немецкого перевода. Даже Тимо и Лука могут оценить эту элегантность.
Янина Петерсен хихикнула.
– «Если я буду побежден, ты не получишь мира», – сказал Йон. – Или так: «Если ты меня победишь». В немецком мы вынуждены прибегать к условному придаточному предложению, тогда как латынь обходится всего двумя словами – местоимением и причастием: «Me victo».
Лука слушал его, изображая на лице интерес, а Тимо вновь принялся листать под столом книгу.
– Объемное содержание упаковано в минимум слов, – сказал Йон. – Тебе это должно понравиться, Тимо. Латынь – экономный язык.
– Ха-ха, – отозвался Тимо. – Хотелось бы знать, с каких это пор я могу экономить время в этой лавочке.
У Йона появилось искушение поставить мальчишку на место в присутствии всего класса. Напомнить ему о том, что даже на «плохо» он не тянет, только на «очень плохо». О том, что с самого начала года он мешает всему классу двигаться вперед, крайне плохо влияет на Луку, а кроме всего прочего, портит собственную жизнь. Из лени, глупости и полного пренебрежения к одноклассникам.
Пару секунд он с яростью смотрел в лицо Тимо. Тот выдержал его взгляд, не моргнув глазом. Йону даже почудилось, что парень усмехается. Неужели он считал, что обладает какими-то особыми правами лишь из-за того, что случайно оказался в его доме сразу после гибели Шарлотты?
– Домашнее задание, – сказал Йон и открыл классный журнал. Наглый взгляд Тимо рассердил его даже больше, чем дерзкое замечание. Но надо сдерживаться, нельзя наказывать весь класс, все стадо из-за одной паршивой овцы. – К следующему уроку найдите мне все формы Ablativi absoluti в последних трех письмах Плиния. Прошу все предложения выписать в тетрадь и определить тип предложения. Четко и внятно, смею вас просить. Урок окончен.
Звонок раздался во время его последней фразы. Как всегда, он испытал удовлетворение оттого, что его внутренние часы так точно функционируют. И все-таки его жгла злость на Тимо. Надо было что-то ответить ему, и прежде всего не отводить взгляда. Сама по себе реплика не выходила за рамки обычных подростковых дерзостей, но этот тон! Поза. Снисходительная ухмылка. Оставалось надеяться, что парень сядет на тесте по грамматике в такую лужу, что Йон влепит ему жирный красный «неуд».
В надежде встретить Юлию он поднялся на второй этаж. Дверь изостудии была распахнута, но внутри никого не оказалось.
Он заглянул в подсобку и увидел там Валери Кульман из девятого «с». Она рыдала, сидя на корточках и обняв колени руками. Йон пробормотал «извини» и поскорей закрыл дверь. Он уже давно старался держаться подальше от плачущих школьниц из средней ступени. Проработав несколько лет классным руководителем, он хорошо усвоил, что поводы для их слез, как правило, пустячны, но чрезвычайно разнообразны, а всякая попытка утешить абсолютно бесполезна, словно капля, падающая на горячий камень.
На лестнице он столкнулся с Концельманном.
– Как удачно, что я вас увидел! – воскликнул стажер и остановился. – Я по поводу сегодняшнего вечера. Разве нам не надо отксерить побольше программ поездки? Чтобы вручить всем родителям десятиклассников.
– Ради Бога, делайте что хотите, не стесняйтесь, – ответил Йон и пошел дальше. С Концельманном ему еще предстоит много общаться во время поездки. – Только оплачивать их будете из собственного кармана, – крикнул он уже через плечо. – Копии, не относящиеся к учебным материалам, подлежат оплате. Вам ведь это известно.
Листок с таким объявлением висел в секретариате над ксероксом. Какой-то шутник постоянно заклеивал слово «не» детскими наклейками-смайликами. Фрау Зонних уже несколько месяцев грозила подстеречь негодяя на месте преступления, но пока что ей это не удавалось. Некоторое время назад она в доверительной беседе сообщила Йону, что подозревает коллегу Ковальски и что никто из учащихся этого делать не может. Но Гаральда нет в школе уже пару недель, а шутки продолжаются.
В учительской над вчерашним «Шпигелем» сидели «близнецы» и по очереди доставали печенье из жестяной коробки. У обоих в расписании было «окно». Другие коллеги готовились к очередным занятиям. Юлии не оказалось и там. Йон сделал вид, что ищет что-то у себя в ящике, и после звонка направился в коридор. Когда он проходил мимо близнецов, Керстин Шмидт-Вейденфельд подняла голову:
– Ты кого-то ищешь?
– Нет, а что?
– У тебя такой вид, – ответила она и протянула ему коробку с печеньем.