– Потанцуйте, господин Эверманн! Не притворяйтесь, что устали.
Он резко отвернулся и вышел из зала.
Нашел он ее возле входа. Она сидела на ступеньках с Тамарой Грассман. Обе курили.
– Можно тебя на минутку?
Она похлопала рядом с собой по ступеньке и сказала Тамаре:
– Поговорим попозже, ладно?
– Не здесь, – сумрачно сказал Йон. – Давай отойдем немножко подальше.
– Что-нибудь случилось? – Она встала и сунула в карман юбки сигареты и зажигалку.
Не дожидаясь ее, он направился по усыпанной гравием дорожке вниз, к берегу Везера, мимо двух седовласых велосипедисток – те сидели на лужайке, ели вишни из одного кулька и окинули его ядовитыми взглядами. Он не мог определить, которая из них выглядывала прошлой ночью в коридор и заявила, что вся жизнь – сплошная чрезвычайная ситуация.
Не доходя до бульвара, он остановился. Юлия догнала его.
– Почему я должен узнавать от Концельманна, что ты собираешься в Италию на летние каникулы?
– От Маркуса? – Юлия рассмеялась. – Вот старое трепло! А что? Почему у тебя такое лицо? – Она снова засмеялась, нет, захихикала, почти как «близняшка». Йон заметил, что она возбуждена.
– Давно умерла твоя мать?
– Что?
– Она умерла в Болонье. Почему ты мне лжешь, что она еще жива? Я не понимаю тебя.
Юлия поглядела на него и преувеличенно громко рассмеялась:
– Ах, Благородный олень меня не понимает… Он не понимает, почему я что-то рассказываю маленькому Маркусу.
…Ему не хватало воздуха. Сейчас перед ним стояла не его Юлия; это была обкурившаяся наркотиками молодая, наглая особа, которая сама не знает, что несет…
– Верно, – с трудом проговорил он. – Может, ты мне объяснишь?
Она встала в позу, сунув руки в карманы юбки.
– Ты никогда не вылезаешь из своей оболочки, да? Ты учитель, раз и навсегда?
Раз она в таком состоянии, едва ли имело смысл с ней говорить. Но он должен был избавиться от мучащих его вопросов.
– Я не понимаю, кто заставляет тебя лгать, – сказал он. – Мне ли ты говоришь неправду или этому Молокососу? А твои планы на лето? Ведь еще вчера мы обсуждали, что ты собираешься делать, если закончится твой договор.
– Это вилами по воде писано, поеду ли я вообще в Италию. Мне лишь требовалось выяснить, где я могла бы найти недорогое жилье. Ну как, убедила я тебя?
– Знаешь, меня это обижает, – сказал он. – Я ломаю голову, строю планы, придумываю, как сделать интересной твою жизнь, а ты…
Она положила ладонь ему на грудь:
– Стоп, Йон! Давай не сейчас. И послушай меня внимательно. Идея с Италией пришла мне только что, ясно? Когда Маркус спросил, что я делаю на каникулах. А про мою мать я рассказала ему, потому что… – Она замерла, сильней надавила ладонью и сказала: – Ладно, об этом забудь. Все равно не поймешь.
– Спасибо, – фыркнул Йон. – Необычайно приятно слышать это от тебя. – Перед его глазами снова замаячила торжествующая физиономия Концельманна. – Мы ведь любим друг друга, Юлия. А если люди любят, они не обсуждают важные вещи сначала с какими-то молокососами. Неужели тебе это непонятно?
– Мне не нравится, что ты постоянно называешь Маркуса Молокососом, – заявила она. – Мне это кажется невежливым и некрасивым, понятно? – Она достала из кармана сигареты и зажигалку. – И вообще, по-моему, ты слишком заносчив.
Йон почувствовал, как в том месте на груди, где только что лежала ее рука, что-то задрожало, глубоко под кожей. Он хотел ответить и не смог. Лишь молча смотрел, как она красивыми и точными движениями вытащила из пачки последнюю сигарету, щелкнула зажигалкой и сделала глубокую затяжку. Дым был светло голубой, он немного повисел над ними в воздухе и растворился. Она смотрела куда-то мимо Йона, сжимая в руке пустую пачку. Наконец ему показалось, что к нему снова вернулась способность владеть голосом.
– Между тобой и Молокососом что-то есть?
Она громко рассмеялась. Потом заявила:
– На такие вопросы я не отвечаю.
– Как знаешь. Но, может, ты все-таки еще раз подумаешь над этим? Может, попытаешься понять меня, встать на мое место? Я не люблю, когда меня водят за нос, и не позволяю этого никому. – С этими словами он повернулся и стал спускаться к реке.
Она за ним не пошла.
39
Какое-то время он сидел на берегу Везера и глядел на пляшущие на волнах блики от багрового солнца, глядел до боли в глазах. Они постепенно бледнели и меркли. Солнце скрылось за горизонтом. Может, Юлия права? И он в самом деле заносчив? Но не коренится ли такая заносчивость в его повышенной ранимости, а значит, это всего лишь способ самозащиты? Но от чего он хочет себя защитить? Есть ли что-то, чего он боится? Ему не пришло в голову ничего, кроме страха потерять Юлию. Они слишком редко бывают вместе, у них мало возможностей свободно поговорить друг с другом; естественно, случаются и недоразумения. Да еще эта мучительная необходимость скрывать свои чувства от окружающих. То, что она рассказала Концельманну про свою мать, вероятно, была вынужденная ложь, ведь Йон ничего не знает о том, в какой ситуации это прозвучало.
Но все же и она должна понять, что поставила его в неприятное положение перед Концельманном, именно перед ним. В то, что между ними что-то есть, Йон всерьез не верил. Но ему все равно не нравилось, что она постоянно его выгораживает. Каждое ее слово в защиту Концельманна оказывается обращенным против него, Йона. Как она не понимает этого? Почему?
Когда он опять заглянул в танцзал, Юлия танцевала с Нико Бегеманном; пару Шредеру составила пышная Людмила Невуда. Воздух в зале был такой, что хоть топор вешай. С красной повязкой на лбу, как у индейца, Тимо Фосс торчал за установкой. Он увидел Йона и поднес к губам микрофон.
– Так, люди, теперь что-нибудь для другого поколения. Мы ведь здесь все-таки не одни.
Том Уэйтс. Йон знал эту песню, раньше часто ее слушал. Тимо встал, раскинул руки и, покачивая бедрами, запел вместе с певцом.
Юлия тоже пела. Слова знал даже Концельманн; он сидел в углу, отбивал ногой ритм и, разумеется, не отрывал глаз от Юлии. Подпевая, самозабвенно и по-идиотски ухмыляясь.
Йон поднялся к себе в комнату в ожидании, когда закончится песня; музыку он слышал и издалека. «Saving all my love for you» [38], – так называлась песня. Он взял с собой книгу и уселся в вестибюле.
Через несколько минут мимо прошел Шредер.
– Эй! Решил заменить Концельманна на посту Цербера, или как?
– Там, в зале, оглохнуть можно и нечем дышать, – ответил Йон.
– Что-нибудь не ладится у вас с Юлией?
– С чего ты взял?
– Ну, послушай. На твоем месте я бы не стал добровольно отказываться от возможности ее пощупать. А танцы как раз для этого и устраиваются… – Шредер покрутил в воздухе пальцем и издал неаппетитное чмоканье.
Йон снова уткнулся в книгу и перевернул страницу, хоть и не дочитал ее до конца:
– Отстань!
– Кроме того, несколько учащихся пошли в разнос, – усмехнулся Шредер. – Но не беспокойся, я слежу за порядком. – Насвистывая, он направился к туалетам.
Буквы прыгали перед глазами. Йон пару раз зажмуривался. Внезапно он обратил внимание, как побелели косточки его больших пальцев, и расслабил кисти рук. Взглянул на часы. Еще пятьдесят минут. Потом она пройдет тут мимо него, остановится и извинится. А он попробует ей объяснить, что означает на самом деле его кажущаяся заносчивость. Теперь он даже был готов никогда не называть Молокососа Молокососом.
Подошла к нему и села рядом не Юлия, а Янина Петерсен, с обкусанными ногтями, в черных джинсах и болотного цвета майке. Сначала поболтала о том, о сем – в зале слишком жарко, поездка оказалась ничего себе, погода шикарная, бассейн после обеда просто супер. Наконец заявила, что ей требуются дополнительные занятия по латыни. Не может ли Йон кого-нибудь ей порекомендовать? При этом она зажала пальцы между коленями и уставилась на свои расшнурованные кроссовки.
37